Забудьте слово «нравится». Оно подходит для закуски к водке, но не для искусства. Эта книга — противоядие от снобизма галеристов и собственного страха перед «непонятным» холстом. Автор разбирает картину на атомы: линию, пятно и фон, чтобы доказать — никакого хаоса нет. Есть только порядок, который мы пока не знаем. Вас ждёт встреча с внутренним «зверем», который первым оценивает абстракцию на предмет опасности, метод «утреннего солнца» для чистого взгляда и право больше никогда не оправдываться фразой «я так вижу».

Попытка разобраться в природе хайку через строгий свод канонических требований и запретов. Текст получился обстоятельным и, пожалуй, «душным»: в нём разобраны форма, композиция, сезонные слова, цитаты мастеров и то, чего в хайку быть не должно. Подойдёт тем, кто хочет понять, насколько жёсткой может быть внутренняя дисциплина восточной поэзии...

Многие считают, что современным школьникам слишком сложно учиться...

Сколько на самом деле существует сюжетов? Четыре, как полагал Борхес? Тридцать шесть, как насчитали в XIX веке? Или всего два, как мрачно шутит современный автор?.. Перед вами путешествие по истории одной навязчивой идеи: исчислить, каталогизировать и разложить по полкам всю мировую литературу. От античного эпоса до постмодернистского молчания, размышление балансирует на грани между строгой аналитикой и поэтическим жестом, напоминая, что любая классификация — это прежде всего форма воображения...

Когда-то от этой болезни умирали. Швейцарские наёмники, оторванные от родных Альп, сгорали от тоски по звуку пастушьего рожка. Врачи искали в их телах особую «косточку ностальгии» и верили, что исцелить может только горный воздух. Но настоящая тайна открылась позже: дело было не в географии. Это размышление — путешествие сквозь историю чувства, которое начиналось как диагноз, а стало самой тканью нашего существования. От медицинских трактатов XVII века до печенья «мадлен» Пруста, от мазурок Шопена до дымки тарковского кадра, от эмигрантской «России в памяти» до современной тоски по будущему, которое так и не наступило. Почему нас преследует прошлое, в котором мы никогда не жили? И что значит — найти дом не в пространстве, а во времени?..

В этом эссе исследуется феномен тотального недоверия, которое общество заранее испытывает к собственным будущим чудесам. От романа Герберта Уэллса, заложившего матрицу всех сюжетов о «спящих», до «Чёрного зеркала», «Видоизменённого углерода» и «Дивного нового мира» прослеживается, как мечта о бессмертии и всемогуществе последовательно превращается в предчувствие кабалы — экономической, цифровой и биологической. Недоверие здесь не слепая технофобия, а форма защитного предвидения, культурная прививка, позволяющая разглядеть в ещё не рождённых машинах механизмы будущего угнетения и вовремя задать главный вопрос: кому будет принадлежать рука, протянутая нам после пробуждения? Текст носит аналитический, культурологический характер и не пропагандирует ни отказа от научного прогресса, ни принятия какой-либо конкретной технологии, ни какой-либо политической, социальной или иной доктрины.

Эссе об эволюции художественного взгляда на "обыденность": от намеренного игнорирования «низкой» материи в античной классике и средневековье до её реабилитации в творчестве «малых голландцев», прозе Флобера и Чехова, философии Хайдеггера и Лефевра. Особое внимание уделено современным проявлениям этой тенденции — от японской аниме-эстетики и феномена «медленного кино» до практик цифровой архивации жизни и скандинавского хюгге. Произведение носит междисциплинарный характер и опирается на анализ произведений живописи, литературы, кинематографа и музыки. Материал предназначен для широкого круга читателей, интересующихся вопросами философии культуры, искусствоведения и историей "кусочка жизни".

Феноменология учит: "Мир — это то, что случается с нашим телом". Бахтин добавляет: и хорошо бы, чтобы при этом было смешно! Мо Янь и Сорокин уточняют, что смеяться уже не получается, но другого выхода нет. Текст о "раблезианских" книгах, в которых пахнет потом, вином и разложением. О книгах, которые нужно проживать всем нутром.

Когда финал обрывается на полуслове, читатель чувствует почти физическую досаду: Автор забрал историю в тот самый миг, когда мы надеялись получить ответ! Но почему такой разрыв часто оказывается признаком не слабости, а высшего мастерства? Это эссе об открытых финалах, об их роли и том, как их полюбить... (*казалось бы, причём тут сотворчество?..) Внимание! Текст содержит подробный разбор финалов и ключевых сюжетных поворотов романов «Посторонний» Альбера Камю, «Процесс» Франца Кафки, «К югу от границы, на запад от солнца» Харуки Мураками, «Сияние» Стивена Кинга (а также его экранизации Стэнли Кубрика), «Мёртвые души» Николая Гоголя, «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, «Бойня номер пять» Курта Воннегута, «Женщина французского лейтенанта» Джона Фаулза, «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса, а также многих других произведений. Если вы планируете прочесть эти книги и хотите сохранить чистоту первого впечатления — возможно, стоит вернуться к этому тексту позже.

Откройте для себя волшебство создания миров — там, где клавиатура становится волшебной палочкой, а чистый лист бумаги превращается в безграничную вселенную!

Каждый раз, открывая книгу или включая сериал, мы заключаем с автором молчаливый договор. Мы соглашаемся поверить в вымышленный мир, а взамен автор обещает честную игру: ни одно действие не останется без последствий, ни одно обещание, данное в первом акте, не будет забыто к финалу. Но что происходит, когда этот договор нарушается? Когда вместо логики событий с небес спускается «бог из машины», а из ближайших кустов достают «рояль», которого никто не приносил?.. Внимание! Статья содержит множество спойлеров к произведениям, на которых строится анализ: трагедиям Еврипида, романам Чарльза Диккенса, сериалам «Игра престолов», «Остаться в живых», «Секретные материалы», «Как я встретил вашу маму», фильмам братьев Коэн, Квентина Тарантино, Пола Томаса Андерсона и другим значимым текстам. В силу жанра — размышления о сценарной логике и этике повествования — разбор этих сюжетов неизбежно раскрывает ключевые повороты и финалы.

Арина Родионовна была кормилицей старшей сестры Пушкина Ольги. Когда родился Александр, Ольге было чуть больше полутора лет, и Арина Родионовна оставалась при ней. А когда Ольга подросла, родился младший ребёнок, Лев, и Арина Родионовна стала его няней.

Если спросить, о чём сказка «Колобок», большинство из нас скажет: «Об уходе из дома, об опасностях, подстерегающих на жизненном пути, и о неизбежности его конца». Всё это, конечно, верно. Но...

Почему одни фантасты скрупулезно рассчитывают траектории полётов, а другие интересуются лишь тем, как технологии ломают психику?.. Что важнее в научной фантастике: безупречность физических законов или глубина человеческих переживаний? Это эссе — не спор о превосходстве, а исследование двух фундаментальных способов познания мира через призму жанра. От Кларка до Дика, от Азимова до Ле Гуин: как диалектика «твердого» и «мягкого» формирует наши самые смелые мысли о будущем и о нас самих.

Что, если буквы имеют цвет, а музыка обладает фактурой? Если стихотворение можно не только прочесть, но и ощутить на вкус и кожей? Этот текст — исследование магии, скрытой в самой основе творчества. Мы проследим, как нейрологический феномен синестезии — таинственное слияние чувств — из личного опыта избранных превратился в мощнейший инструмент поэтического языка. От провидческих «соответствий» Бодлера и Бальмонта до слов-взрывов футуристов, от психологической прозы Набокова до современной литературы — синестезия служит мостом к целостному переживанию. Это ключ к преодолению ограничений обычного слова, попытка выразить невыразимое и достичь того состояния, где исчезают границы между чувствами, а человек соприкасается с запредельной полнотой бытия.

Не пропустите: история художника, который доказал, что любовь сильнее гравитации, а искусство способно пересоздать мир.

Презентация книг о ташкентском модернизме

"НАДО БЫТЬ ОПТИМИСТОМ. Как бы ПЛОХО ни написали вы свою повесть, у нее обязательно найдутся многие тысячи читателей, которые сочтут эту повесть без малого шедевром.

Мартин проходит путь от обыкновенного "гопника" до писателя, который со временем понимает, что женщина, в которую он влюбился и не такая уже "божественная".

Остается только в стабильный сюжет вставить новые названия и имена - и издание обеспечено! Правда, если останется бумага от очередного переиздания аналогичных книг более оперативных авторов.