Изящная рука с пальцами, словно созданными для игры на пианино, методично крутила брелок в виде земного шара. Она не нервничала — просто скучала и ждала своего часа. Длинные красные ногти мелькали в тусклом свете ночного бара. Даже в самом тёмном углу она не могла остаться незамеченной. То и дело с предложением познакомиться подходили подвыпившие мужчины, но получали резкий и холодный отказ — словно ледяной душ, который вмиг их отрезвлял.
Её светлые, почти прозрачные глаза-льдинки были сфокусированы на небольшой чёрной свече, которая медленно тлела. На свечу подавляюще действовала энергетика, излучаемая незнакомкой. Язычок пламени не танцевал, а лишь слабо вздрагивал и съёживался, пытаясь вытянуться вверх, но не смел. Сияние было тусклым, болезненным, с густым чёрным дымком, который не поднимался, а стелился по столу тёмной вуалью.
Это было её развлечение. Её «термометр скуки». Чем сильнее её раздражала окружающая бессмысленность, тем беспомощнее становилось пламя. Сейчас оно было на грани.
А источник её раздражения сидел неподалёку. Артём. Он проводил деловую встречу. Его собственная, личная свеча — невидимая, конечно, — горела в её восприятии жалким, неровным светом, замутнённым страхом и компромиссами. Человек, который изо всех сил старался быть кем-то, неосознанно спешил жить, будто ему шепнули о «тикающих часиках».
О, она слышала этот тикающий звук в каждом его ударе сердца. Он не жил — он отбывал срок: в офисе, в метро, на этой дурацкой встрече. Он спешил поставить галочки: карьера, статус, одобрение. Спешил, боясь опоздать к... к чему? К тому, что он сам для себя не решил. Его спешка была паническим бегом по кругу, и от этого зрелища её охватывало ледяное бешенство.
«Тикают не часики, идиот, — мысленно шипела она, наблюдая, как он нервно постукивает пальцами по краю стола. — Тикает твой собственный метроном. И ты, вместо того чтобы услышать его ритм, просто орал на него, чтобы заглушить».
Фокус с Артёма сместил вновь прибывший кандидат в «друзья». К ней подсел мужчина постарше, с умными, уставшими глазами. Он не лез с пошлостями, а просто покачал головой, глядя на свечу.
— Умирающее пламя. Меланхоличный образ. Вы художница?
Она медленно перевела на него взгляд. Вместо искр тепла, которые ожидал увидеть мужчина, в её глазах мела метель, сразу определяющая дальнюю дистанцию. В его ауре читались глубина, неиспользованный потенциал и тихая интеллигентная грусть.
— Ты мог бы быть философом, — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее интерес. — Но в двадцать пять лет выбрал банк, потому что «надо кормить семью». Теперь ты кормишь их, ненавидя каждое утро. Твоя дочь пишет стихи о звёздах, а ты говоришь ей идти в юристы. Ты не тушишь свечу. Ты дуешь на неё, чтобы коптила, но не горела. Это скучнее, чем просто потушить.
Мужчина замер. Не от страха, а от шока узнавания. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Потом молча кивнул, поднялся и ушёл, забыв свой плащ на стуле. Он уносил с собой холодный, точный диагноз. Откровение было настолько хирургически точным, что сопротивление оказалось бесполезным. Чёрная свеча лишь колыхнулась от струи воздуха, поднятой уходящим незнакомцем.
Тишина. Не физическая — в баре всё так же гремела музыка и смех. Её тишина. Абсолютная, леденящая пустота после произнесённой истины. Её интерес, крошечная искра, вспыхнувшая на секунду, тут же угас, оставив после себя лишь горький осадок пресыщения.
Она перевела взгляд обратно на Артёма. Её раздражение достигло апогея. Это было уже не бешенство, а ледяная ярость, тихая и сконцентрированная, как остриё алмаза.
Хватит.
Она больше не могла быть просто зрителем. Она была Смертью. И если жизнь — это болезнь неведения, то она будет хирургом. Без анестезии.
Она встала. Воздух вокруг неё зазвенел — тонко, высоко, как бьющееся стекло. Все свечи в радиусе пяти метров дружно погасли, оставив людей в кольце внезапной темноты. Только её столик, теперь пустой, был освещён холодным сиянием, исходящим от её кожи. Она пошла к Артёму. Не обходя столы, а сквозь них. Её силуэт становился неосязаемым, проходил сквозь дерево и плоть, оставляя за собой лишь ледяное покалывание у тех, кого она касалась.
В деловые переговоры вклинилась высокая стройная блондинка. Ярким пятном на её лице были лишь красные губы, подчёркивающие фарфоровую кожу и глаза, полные льда. Она остановилась прямо у стола. Артём и его собеседник одновременно вздрогнули, почувствовав, как мир вокруг стал пустым и безвоздушным.
И тогда она посмотрела на Артёма. Не глазами — вся она стала одним безжалостным взглядом. Взглядом, который видел не человека, а его траекторию: от первого крика до последнего вздоха.
Этот взгляд вошёл в него. И Артём увидел всё.
Он увидел, что его жизнь — не путь, а зацикленная запись. Увидел, что каждый его день — это перемотка к вчерашнему страху. Игорь Петрович перестал быть человеком, превратившись в функцию, в одну из шестерёнок механизма. Это не было озарением. Это было иссечением. Удалением опухоли самообмана.
У Артёма перехватило дыхание. Не от ужаса, а от пустоты. Из него вынули что-то тяжёлое, гнилое, и теперь внутри осталась лишь стерильная полость. Игорь Петрович что-то кричал, требуя внимания, но Артём медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ничего.
— Всё, — произнёс Артём чужим, ровным голосом. — Всё уже было. И всё уже кончилось. Я ухожу.
Он встал и пошёл к выходу. Его походка была твёрдой. Пламя чёрной свечи на столе незнакомки погасло, оставив после себя лишь твёрдый наплыв воска, похожий на застывшую слезу. Это был вердикт. Приговор не к смерти — он был подписан давно, — а к пониманию.
Артём вышел из бара в ясную, почти стерильную ночь. Он шёл до моста, не чувствуя под ногами асфальта. Все тревоги, все «надо» и «должен» были вырезаны. Осталось только знание того, что «часики» не тикают — они уже отзвенели.
Он облокотился на перила моста. Холод металла показался ему единственной честной вещью в мире. И тут он снова почувствовал тот самый мороз, проникающий глубже костей. Он обернулся.
Она стояла в нескольких шагах. Лунный свет проходил сквозь неё, делая её прозрачной и хрупкой.Театрально-алые губы, что были её маской в баре, теперь казались бледными, цвета увядшей зимней розы — будто вместе с ролью она смыла и грим. Осталась лишь суть.
— Зачем? — спросил он. В пустоте его души нечему было дрожать.
— Потому что ты наконец-то видишь, — её губы приоткрылись. — А видеть и продолжать играть в слепого — это самый мерзкий из известных мне грехов.
Он смотрел на неё и понимал: это закономерность. Конечная точка.
— Я не хочу больше, — сказал он. Небытие казалось тихим залом после бессмысленного шоу.
— Знаю. Вы все так спешите к финишу, когда замечаете ленточку. А я просто стою у неё. Вечно.
Она подошла ближе. От неё пахло отсутствием запаха — чистотой вакуума.
— Ты думаешь, я жестока? Я — честна. Я — итог. Вся ваша жизнь — это попытка приукрасить финал, построить песочные замки перед приливом. А я и есть прилив.
Артём посмотрел на чёрную воду. Она казалась логичной.
— А что там?
— Тишина, — ответила она. — Которая была до тебя и останется после. Ты её уже чувствуешь.
И это была правда. Он прожил жизнь в шуме чужих ожиданий, и только сейчас расслышал тишину. Она была прекрасна. Он перекинул ногу через перила. Она не останавливала и не подталкивала. Она свидетельствовала.
— Прощай, Артём. Ты был скучным проектом. Но финал получился чистым. Мне это нравится.
Он не ответил. Посмотрел на холодные звёзды, которых не видел годами за потолком своих амбиций, и сделал шаг.
Падение было недолгим. Не было ни страха, ни вспышек памяти. Только чувство правильности. Смерть стояла на мосту, наблюдая, как вода смыкается над точкой суеты. На её лице была лишь глубочайшая космическая усталость.
Она думала о паттерне. Страх — Суета — Осознание — Конец. Менялись лишь декорации. Её холод был не злобой, а иммунной реакцией вечности на вирус человеческого самообмана. Она вспомнила банкира — тот получил в подарок медленную духовную смерть. Вариации одной темы.
Достав из кармана брелок-землю, она заставила его вращаться. Миллиарды Артёмов бежали по кругу прямо к ней. Она злилась на монотонность. Вся их «свобода воли» была лишь выбором маршрута к одному финишу.
Скука. Вечная, абсолютная скука.
Она растворилась в ночи. Только внезапный морозец пробежал по спине случайного прохожего. Он поёжился, поднял воротник и ускорил шаг, думая о завтрашних делах и о том, что жизнь — неплохая штука.
Он не знал, что только что разминулся с автором этой «штуки». И что автору она давно наскучила.