Её смерть была холодной и точной, как скальпель. Клиническая смерть — процедура, отточенная обществом «Лимнатов» до ритуала. Сердце останавливали, мозг погружали в ледяную темноту, а сознание… сознание отпускали.
Мария лежала в белой комнате. Электроды на висках жужжали рассерженными пчелами. Она не боялась. Страх растворился годы назад, уступив место тягучему, страстному желанию — найти его. Найти своего Ваню.
«Ту Сторону» описывали как хаос протоформ, место, где реальность рождается из сырого материала мысли.
Комната пахла антисептиком и озоном. Холодный воздух гудел в вентиляции. Мария лежала на столе, похожем на хирургический, но вместо скальпелей её окружали щупальца серых полимерных трубок и мерцающие голографические панели. На висках, под мокрыми от геля датчиками, пульсировал холодок.
— Пять минут до инициации, — голос оператора звучал из динамиков спокойный, лишённый интонаций. — Начинаем синхронизацию сердечного ритма с машиной.
В груди что-то щёлкнуло. Её собственное сердцебиение, глухое и учащённое, замедлилось, подчиняясь внешнему ритму — мерному, как тиканье метронома. Аварийный маячок едва ощущался — маленькая липкая пластинка, которую приклеили к запястью. «Одно нажатие — экстренный возврат. Запас энергии на один цикл. Только один».
— Вводим ингибиторы нервной деятельности. Погружение начинается.
Ей ввели сыворотку — прозрачную, как слеза.
Укол во внутреннюю часть локтя. По вене побежал огонь, который мгновенно сменился ледяной волной.
Зрение поплыло. Края предметов расплылись, стали прозрачными. Гул вентиляции растворился в нарастающем шипении, как радиопомехи. Потом наступила тишина. Абсолютная. Та, которую слышишь только в барокамере или в глубочайшей пещере.
И тогда она упала.
Внутрь. Сквозь саму себя. Чувства температуры не было. Веса тоже. Только ощущение стремительного скольжения по туннелю без стен, выстланному вспышками статического света. В ушах — беззвучное давление, закладывающее их, как при взлёте самолёта.
Падение прекратилось резко. Она стояла на чём-то твёрдом.
Берег.
Воздух дрожал, словно над раскалённым асфальтом в знойный день, но теперь было прохладно. Свет шёл отовсюду — матовый, рассеянный, не отбрасывающий теней. Под ногами — не песок, а субстанция, похожая на мелкий гравий, но каждый камешек был полупрозрачным и светился изнутри мягким, перламутровым свечением. Он тихо похрустывал под её босыми ступнями. Она посмотрела на себя — на ней был простой серый комбинезон, в который её переодели перед процедурой. Ткань была реальной, осязаемой.
Перед ней расстилалось Море. Оно было зеркальным и неподвижным, как ртуть в старой лабораторной колбе. Но в его глубине колыхались тени — огромные, медленные. Иногда одна из теней подплывала к поверхности, и тогда на идеальной глади возникал рисунок — на миг проявлялся контур здания, лицо, схема какого-то механизма или сам механизм, и тут же таял, как узор на окне от дыхания.
Море было абсолютно спокойным, но в этой тишине звенели обломки смыслов. Вода тихо накатывала на песок, и на миг песчинки складывались в лица, в буквы забытых алфавитов, в планы городов, которые никто никогда не построит. Это был берег всего, что могло бы быть.
— Берег всех потенциальностей, — вспомнила она слова инструктора. — Место, где реальность существует в форме сырой вероятности. Не думайте ярко. Ваши мысли там материализуются, словно лепятся из глины.
На краю берега, спиной к ней, сидел Человек. Тёмный, недвижимый силуэт на фоне темного моря и мёртвых звёзд. Он курил трубку, и дым поднимался вверх ровной, незыблемой колонной, растворяясь в бесконечности.
Лимнаты говорили о Нём. Они называли его Стражем на краю Вселенной, Хозяином Перемен. Он наблюдал. Он только наблюдал.
Мария забыла обо всём, кроме одного. Она закрыла глаза отгоняя логику, отпуская контроль, и выпустила наружу Ваню. Сущность. Запах его волос после прогулки — дождь и детский шампунь. Ощущение его маленькой, липкой от конфеты ладони в её руке. Звук его дыхания, когда он засыпал, — лёгкий, как шелест крыльев мотылька. Вибрацию его смеха — звонкого, с небольшой хрипотцой. Аромат детской кожи после купания.
Песок под её ногами вздыбился.
Он зашевелился, как муравейник. Светящиеся крупицы потянулись вверх, сплетаясь, спекаясь друг с другом с тихим стеклянным хрустом. Процесс был быстрым и пугающе органичным. Сначала возникли маленькие кроссовки с мигающими светодиодами — такие она купила ему в последний день рождения. Потом появились джинсы, красная кофта с капюшоном. Материя лепила фигурку ростом с пятилетнего ребёнка.
Песок застыл на уровне лица. Там висела пустота, обрамлённая ореолом искр.
Мария задохнулась. Она сделала шаг вперёд, и гравий снова зашевелился. Фигура обрела черты. Нос, веснушки, разбитая коленка… Кукла из вероятностной пыли была готова.
— Ванечка, — прошептала Мария, и шёпот её прокатился по берегу, как гром.
Песчаная фигура дёрнулась. Пустота заполнилась чертами — ямочки на щеках, смешные брови домиком, глаза, синие, как васильки в июле. Она заставила себя вспомнить именно июльское поле, именно васильки.
— Мама?
Голос был точным. Точь-в-точь. Это был голос, который она хранила в герметичной банке памяти, и вот крышку сорвало.
Всё внутри Марии рассыпалось. Каменная скорбь, которая держала её сердце все эти годы, разлетелась в пыль. Вспыхнула радость, дикая, всепожирающая, как лесной пожар в сухом августе. Она вскрикнула и рванулась вперёд, руки протянулись, чтобы схватить, прижать, вобрать в себя этот мираж.
И берег взвыл.
Её эмоция ударила по реальности места, как молот по хрусталю. Тихий скрип гравия превратился в грохот камнепада. Море вскипело, и из его глубин вырвались столбы воды, которые застывали в воздухе в виде гигантских, перекошенных деревьев детской комнаты. Светящиеся камешки под ногами взмывали вверх, образуя вихри, в которых мелькали обрывки её собственных воспоминаний: пустышка, падающая на пол, качающаяся дверь в пустую детскую, белый потолок больницы.
Фигура Вани закачалась. Его лицо исказилось, на нем поплыли черты — то младенца, то семилетки, то снова пустая маска. Он закричал, но крик был стеклянным, ломающимся.
— Горячо, мама! Мне больно!Больно быть твоим воспоминанием. Больно быть тенью, которую ты никак не отпустишь. Отпусти меня!
Слова падали, как камни. Фигура мальчика начала расплываться. Ее монолитное горе дробило его форму. Его образ начал таять, превращаясь обратно в песок, но песчинки теперь были черными, обожженными.
Она остановилась в шаге, чувствуя, как под её босыми ногами твёрдая поверхность становится зыбкой, податливой, как зыбучий песок. Она тонула в собственной материализованной тоске. Над ней смыкались арки из кристаллизованных слёз и спрессованного страха.
И в тот миг она посмотрела на Тёмного Человека.
Он повернул голову. Его лица не было видно, только очертания. Он наблюдал. Просто наблюдал. Дым из его трубки поднимался всё так же ровно. Он был воплощённым равнодушием мира, в котором её личная трагедия значила меньше, чем пылинка в луче света.
Запястье жгло. Маячок. Один импульс. Одна нить Ариадны, тонкая, звенящая, готовая порваться.
Мария посмотрела на мальчика из песка и слёз. Это был памятник. Памятник её утрате, высеченный из соли её тоски.
Она выпустила из себя воздух, которого не существовало и сделала шаг назад. Физически и ментально.
Она перестала думать о том, чего лишилась. Она начала думать о том, что имела. Всего 7 лет чистого, немотивированного счастья. Его смех. Его первые шаги. Его тёплая щека, прижатая к её щеке.
Она не подавляла боль. Она просто перестала её кормить.
Буря стихла мгновенно. Застывшие водяные деревья рухнули обратно в Море бесшумными брызгами. Вихри из памяти рассыпались дождём светящейся пыли. Фигура мальчика растворялась сверху вниз, как фигурка из сахара под дождем. В последний миг лицо стало спокойным. Исчезло.
На месте, где он стоял, остался только отпечаток — лёгкая вмятина в светящемся гравии, очертания маленьких ног. След светился. Не так ярко, как окружающий песок, а мягче, теплее, как тлеющий уголёк.
Липкая пластинка на запястье стала тёплой и живой.
Мария нажала на маячок.
Обратный путь был стремительным и тёмным. Её вытолкнуло в реальность с силой отдачи катапульты.
Она дернулась на столе, глубоко, судорожно вдохнув. В легкие ворвался холодный, пахнущий озоном воздух помещения. В ушах оглушительно зазвучал гул вентиляции. Сердце колотилось, выбиваясь из ритма машины.
— Возвращение! Стабильные показатели! — крикнул голос оператора, и в нём впервые слышались живые эмоции — облегчение.
Она открыла глаза в белой комнате. Сердце билось ровно. Воздух пах стерильностью. Слезы текли по ее щекам, но они были солеными и легкими, как морская пена.
Тело медленно возвращалось к ней: одеяло, туго стягивающее грудь, металлическая прохлада стола под спиной, пульсация в локте от катетера. На стене перед ней висело большое зеркало для наблюдения. В нём она увидела своё лицо — бледное, осунувшееся, мокрое, с красными глазами.
И впервые за долгие годы она посмотрела на это отражение без ненависти. Там, в глубине зеркала, в её собственных глазах, горел крошечный, тёплый отблеск. След. Доказательство, что любовь оставляет после себя отметину. Не рану, а форму.
Форму, в которую можно постепенно залить новую жизнь, не забывая, а просто отпуская руку, которую уже невозможно удержать.