Иннокентий лежал в канаве, и мир, который минуту назад был стремительной лентой асфальта, рёвом двигателя и ворчанием шофёра, обрушился в вертикаль. Реальность сократилась до трёх данностей: запаха, неба и боли в разодранной ладони. Боль была честной точкой отсчёта. Всё остальное плыло, как смутные образы перед сном, — без границ, готовое рассыпаться от резкого движения.
Первым пробился сквозь шок бензин — едкий, сизый, въедливый, как дух всех заправок, мимо которых мужчина когда-либо проезжал. Тот пропитал одежду, смешался с потом, создав базовый химический фон существования. Потом пыль — не просто серая взвесь, а конкретная, придорожная: крупинки соли, песчинки, частички резины, перетёртые в труху. Она оседала на лицо, забивалась под ногти, хрустела на зубах. И моча... резкая, животная, но уже притуплённая, встроившаяся в ландшафт как естественная нота. Кто-то здесь до него останавливался, чтобы, справив нужду, оставить примитивный автограф.
А поверх всего этого, что удивительно, мята. Холодная, чистая, необъяснимая. Она росла тут, у трубы старого дренажа, и её упрямый запах пробивался сквозь антропогенную вонь, как буйный росток сквозь асфальт. Вызов. Напоминание о другой, неотменяемой жизни. Иннокентий шевелил пальцами правой руки, ворошил липкую траву, пока подушечки не нащупали знакомую шершавость. Бумагу. Смятую пачку «Беломора». Чудом не расплющенную и не размокшую до каши. Он поддел её ногтем, вытащил. Пачка была пуста, но целлофановый внутренний мешочек, замятый в комок, хранил сюрприз. Осторожно, как сапёр, развернув липкую плёнку, он извлёк одну-единственную папиросу. Она была слегка погнутой, табак сыпался с торца, но бумажная гильза держалась. Знак. Непонятно какой: надежда или насмешка судьбы, подкидывающей последнюю соломинку. Он сунул папиросу за мочку уха — привычка со студенческих стройотрядов, где это движение что-то да значило.
Его звали Иннокентий, а называли Кеша. История сложилась как по шаблону, который он, лаборант с кафедры научного атеизма, назвал бы архетипическим. Вспоминалось отрывисто: озон от паяльника отца-инженера и затхлый воздух с маминых библиотечных полок. Детство между подшивками «Науки и жизни» и радиодеталями в спичечных коробках. Учёба как выполнение пунктов негласного контракта. Поступление на истфак — чтобы блуждать по лабиринтам прошлого, где всё уже случилось и не требовало решений, лишь анализа. Диплом по семиотике вывесок провинциальных гастрономов эпохи развитого социализма. Тема была безопасной, глубоко никому не интересной и позволявшей считать себя интеллектуалом, не рискуя ничего понять по-настоящему. Он изучал шрифты, цвета, композицию, избегая мысли о том, что за этими вывесками стояли пустые прилавки и скучающие продавщицы.
Работа с диапроекторами «Свитязь» стала логичным продолжением. Он обслуживал механизм иллюзий. Его мир состоял из слайдов: тридцатипятимиллиметровых кусочков плёнки, зажатых между стёклами. «Ранние формы анимизма», «Пантеон Олимпа», «Страшный суд Микеланджело». Особенно он любил этот, двадцать пятый по счёту. Не за грозность, а за усталость. Лик Христа-Судии на потолке Сикстинской капеллы, увеличенный до гигантских размеров на белой стене, выражал не гнев, а бесконечную, космическую усталость от нескончаемого потока душ. Кеша, включая этот слайд, выключал свет. В густом мраке, пронизанном лишь цилиндром пыльного луча, плыло это лицо. А он в это время отпивал из гранёного стакана холодного чая, глотал взвесь хлебных крошек и чаинок и чувствовал, как внутри что-то замирает. Не благоговение. Скорее, зависть к ясности. Вот они — грешники, низвергаемые в ад. Вот — праведники, возносящиеся к раю. Предельная ясность. У него же не было ни ада, ни рая. Был коридор общежития, пахнущий тушёной капустой, портвейн «Агдам», философствования до тошноты, и Галя из буфета, с родинкой над губой и руками, пахнущими ванильным кремом. На которую он не мог решиться, боясь, что за кремом — ничто и ничего большего.
Идея поехать в Суздаль родилась спонтанно, как реакция на эту вечную нерешительность. Утром, моя тот самый гранёный стакан под ледяной струёй, он услышал по радио песню о «широкой стране родной». Вода была настолько студёной, что сводила пальцы. И он вдруг подумал: «Я никогда не трогал настоящего». Всё, к чему он прикасался, было посредником. Книга — между ним и идеей. Слайд — между ним и фреской. Даже Галя… Он захотел подлинности. Настоящего камня монастырской стены. Настоящей тишины. Суздаль с куполами-луковками, плавающими в небе, казался воплощением этой подлинности.
Он собрал рюкзак: две банки тушёнки, буханка хлеба, три куска сахара-рафинада, книга «Мифологии» Барта — талисман для интеллектуальной защиты, запасные носки. Автостоп был частью ритуала. Не "купить билет", это значит остаться в системе, в расписании. А поймать машину — вступить в связь с миром, зависеть от милости незнакомца. Вызов самому себе, человеку из слайдов.
Дорога на выезде была оживлённой, но машины проносились мимо. Он простоял три часа. Его подобрал не сразу. Первым остановился «Запорожец». Мужик в кепке довёз до первой заправки, рассказал, как жена сбежала с военным, и высадил, не попрощавшись. Вторым был фургон с арбузами; шофёр молча жевал семечки, и это молчание было тяжелее любой исповеди. Потом долгий перерыв, наполненный безнадёгой. И вот «ГАЗ-53», зелёный, пыльный, дышащий жаром. Он вёз тюки с поролоном, и от него пахло химической сладостью и махоркой.
Шофёр, с лицом багрово-бордовым, как варёная свёкла, открыл дверцу.
— Садись, очкарик. До Владимира, если не передумаешь. Только умного из себя не строй, а то я от умных за рулём засыпаю. Болтай о бабах или о футболе. Или молчи.
Кеша сел, прижав рюкзак к груди, как щит. Молчал. Молчание было ему по нутру.
Грузовик урчал, набирая скорость. За окном плыл гипнотизирующий пейзаж: бесконечные заборы из шифера, гаражи-ракушки, огороды с кривыми деревцами. Кеша смотрел на телеграфные столбы. Они мелькали ритмично, как кадры на плёнке. Каждый был одинок. Каждый тянул свой участок проводов, неся бремя связи, не будучи её частью. Он начинал засыпать, укачиваемый монотонностью. И тогда случился поворот.
Дорога ушла вправо, огибая холм. И за ним открылось Оно.
Не поле. Вселенная.
Оно лежало по обе стороны, уходя за горизонт. Подсолнухи. Монолиты. Армия в идеальном строю. Они стояли так плотно, что между стеблями, толщиной в детское запястье, не могла пролезть кошка. Их шершавые стволы были зелёными, но с лиловым болезненным отливом. Листья, гигантские лопасти, образовывали непроницаемый панцирь. А над всем этим — головы. Тяжёлые, налитые диски, обрамлённые короной пожухлых лепестков. Все они, десятки тысяч, были повёрнуты в одну сторону. На запад. К солнцу, которое уже клонилось к земле, становясь огромным, алым шаром.
Свет падал почти горизонтально. И каждая выпуклая семечка на этих лицах отбрасывала микроскопическую тень. Вся плоскость поля вибрировала, мерцала, пульсировала внутренним, растительным светом. Это не было красиво. Это было подавляюще. Факт такой плотности биомассы, такой безраздельной власти жизни над пространством, что рядом все слайды, цитаты из Барта показались призрачным шепотом, пеплом.
Воздух в кабине стал густым, тяжёлым, словно его вытеснила та самая биомасса за окном. Кеша почувствовал, как грудная клетка сжимается. Он ахнул. Непроизвольно.
— Чё там? — спросил шофёр, не отрывая глаза от дороги.
— Подсолнухи… — выдавил Кеша. Его собственный голос показался ему писком.
— А, это. Колхоз «Луч Пути». — Шофёр махнул сигаретой в сторону поля. — Они, хитрецы, вдоль всей трассы засеяли. Птицы, дуры, на зёрна летят. А там и оборудование подгаживают. А тут им — раз! — целая бесплатная столовая. Практично, скажи? Умно.
Но Кеша уже не слышал. Его втянуло в окно. Поле не просто лежало — оно давило. Обладало массой, гравитацией. Потребляло свет, пространство, мысль. Он с физической ясностью представил, как миллионы зелёных пластин ловят фотоны, как тяжёлые головы поворачиваются с титаническим усилием. Здесь не было души. Царил чистый, отточенный миллионами лет эволюции, биологический императив. Жри свет. Крепись стеблем. Держи голову. Размножайся.
Шум двигателя слился со звоном в ушах, превратился в низкочастотный гул, в скрип растущих тканей. Будто его клетки вступили в резонанс с клетками поля. Между двумя реальностями — тесной кабиной и этой дышащей, жрущей, слепой жизнью — что-то в нём сломалось. С чистым, хрустальным звуком. Идея о «подлинной Руси» испарилась. Здесь, за стеклом, была подлинность страшнее и величественнее любой культуры. Подлинность хлорофилла, геотропизма и фототропизма.
Мысль об остановке не возникла — его тело уже исполняло приказ. Правая рука рванула ручку двери. Рычаг поддался с сухим щелчком.
— Ты сдурел, идиот?! — заревел шофёр, ударив по тормозам.
Но Иннокентий уже не был пассажиром. Он был снарядом. Дверь распахнулась, встречный поток ударил в лицо. Он кувыркнулся на обочину, скатился в канаву. Грузовик проскрежетал, замер. Шофёр высунул голову, его лицо исказила гримаса ярости и недоумения. Он что-то прокричал, махнул рукой — жест, полный презрительного отречения — и, взревев мотором, исчез в клубах пыли.
Первое, что пришло на смену рёву, — тишина. В ней зазвенело кровью в висках, собственным дыханием, ставшим громким, как работа кузнечных мехов. Он лежал на спине. Зажглась Венера. «Люцифер. Фосфор. Утренняя звезда», — проскандировал в голове голос лектора. И тут его пронзил вопрос. Детский, наивный, животный. А ночью-то что? Они же гелиотропы. А когда солнце уползает за край мира, куда они смотрят? Возвращаются ли на восток? Или замирают? Или склоняют головы?
Он должен был узнать. Не завтра. Сейчас. Пока ночь не скрыла процесс.
Боль в колене была острой, чистой. Он поднялся, пересёк дорогу. Асфальт под босыми ногами был ещё тёплым. И шагнул в подсолнухи.
Тут был иной мир. Шум трассы стал далёким, как шум океана из раковины. Его окружила полифония шорохов. Воздух был густым, сладковато-тяжёлым, пахнущим пыльцой и грубым нерафинированным маслом — запахом древнее любой иконы.
Стебли стояли так плотно, что приходилось раздвигать их руками, как живую сложную ткань. Они сопротивлялись, потом сдавались с тихим хрустом. Шершавые листья царапали лицо и руки. Он пробивался, как сквозь толпу молчаливых существ. Свет угасал стремительно. Жёлтые головы над ним одна за другой гасли, превращаясь в чёрные кляксы. Но они по-прежнему были повёрнуты на запад. Он шёл к центру.
Ноги подкосились. Он медленно опустился, лёг на спину, раскинув руки. Земля была сухой, тёплой, испещрённой трещинами. Он лежал, а вокруг теснились гигантские тёмные силуэты. Они стояли молча. Но эта тишина была самой громкой. Он чувствовал их ожидание. Оно висело в воздухе плотное, электрическое. Они ждали команды от неба. Команды повернуться.
И тогда понимание пришло. Он смотрел вверх на сотни стеблей, уходящих в звёздное небо. Каждый стебель был одинок. Каждый тянулся к своему личному куску неба. Но все они были скреплены одной программой, записанной в семени: удержать голову с плодами. Всё, что было ниже — стебель, листья, корни — существовало ради этой верхушки. Стебель был лишь слугой, средством.
Иннокентий был таким же стеблем. Всю жизнь он тянулся. К оценкам, диплому. К комнате. К Гале, на которую не мог решиться. К пониманию трактатов, которые жевал, как лавровый лист, — горько, без питательности. Он тянулся, но его голова была набита шелухой. Шелухой чужих цитат, просмотренных слайдов. Он был стеблем, кормящим призрака. Стеблем, забывшим, куда повёрнута его голова. Он обслуживал проектор, но что было его личным светом?
Спазм подкатил к горлу. Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче. Звук рваного смеха глох в чаще. Он смеялся над собой. Над тем, что искал духовность в Суздале, когда она, грубая и беспощадная, росла здесь вдоль дороги. Над тем, что боялся не понять Гегеля, а сам не мог размыслить простого движения цветка за светом. Он смеялся до слёз. Это был смех освобождения от оболочки. От Кеши-попугая. От человека-слайда.
Смех стих, оставив после себя пустоту, чистую, как вымытое стекло. Он лежал, прислушиваясь к новому ритму сердца. И в этой кристальной тишине он услышал ЭТО.
Огромное, коллективное движение. Как если бы земля под ним вздохнула. Потом — звук. Тихий, сухой, вселенский скрип. Многоголосый стон волокон, напрягающихся одновременно. Он замер. Поднял голову.
Тёмные силуэты начали шевелиться. Медленно. С мучительным усилием. Они отрывали свои лицевые диски от точки на западе, где уже не было ничего, кроме чёрной стены ночи. И начинали поворачиваться. Описывать дугу. Титаническую, невидимую дугу в абсолютной темноте. Они двигались на восток. Туда, где солнце должно было взойти только через долгих семь часов. Вслепую. По памяти клеток. По встроенной небесной карте. Они шли навстречу тому, чего ещё не было. С абсолютной, слепой, растительной верой. Движение без гарантии.
Это было самое прекрасное и самое страшное, что он видел. Красота механизма, лишённая смысла, кроме собственного существования. Ужас и восторг перед этой слепой верностью траектории.
Кеша вскочил. Вся боль, усталость, грязь исчезли. Их смыл прилив чистой, ледяной ясности. Он не нашёл Бога. Не нашёл «абсолютной идеи». Он нашёл ТРАЕКТОРИЮ. Алгоритм. Программу, которая была и в нём, но которую он годами подавлял шелухой слов. Программу движения к свету, даже если его ещё нет, даже если сейчас — полная тьма.
Он вспомнил про папиросу. Вытащил её из-за уха. Прикурил спичкой. Оранжевая точка в темноте стала крошечным, рукотворным солнцем. Он сделал одну затяжку, глубокую. Потом аккуратно растоптал тлеющий кончик о подошву, втоптал в землю. Своё личное, химическое светило. Оно было не нужно. Ложным.
Он развернулся и пошёл назад, к дороге. Пробираться стало легче — не потому что поле расступилось, а потому что он перестал бороться. Он стал частью потока. Он вышел на асфальт. Ночь была чёрной, но звёздной. С востока дул свежий ветер, несущий обещание. Он поднял руку. Жест был твёрдым, уверенным. Теперь это было не вопрос, а утверждение. Констатация факта своего существования здесь и сейчас.
Ждать пришлось недолго. Минут через десять остановился «Москвич-412», синего цвета, с потёртым капотом. Из окна высунулось лицо в очках с толстыми линзами.
— До Владимира? — спросил сиплый от усталости голос.
Кеша кивнул: — До Владимира.
Открыл дверь, швырнул рюкзак на заднее сиденье и сел на переднее. Машина тронулась мягко.
— Ночью автостоп — дело тёмное, — сказал водитель, включая радио. Из динамиков полился тихий, меланхоличный джаз.
Кеша смотрел в окно. Того поля уже не было видно. Оно растворилось в ночи. Но он знал, что там происходит сейчас. Великий, невидимый поворот. Молитва стеблей. Движение к свету, которого ещё нет, но который обязательно будет.
Он протянул руку в карман рюкзака, нащупал маленький, сморщенный лавровый лист. Тот самый, на шесть копеек. Вытащил. Положил в рот и начал жевать. Горький, терпкий, вяжущий вкус заполнил всё. Он жевал медленно, смакуя эту горечь. Жевал лавровый лист не как как часть мира, которую можно разгрызть зубами, почувствовать её терпкость, проглотить и сделать частью себя.
Лаборант и попугай в нём умерли. Остался стебель, который теперь знал, куда повёрнута его голова. Не к ушедшему солнцу прошлого. Не к тусклому свету слайда. К тому, что должно прийти. К востоку. К точке на траектории, которая сейчас была скрыта ночью, но существовала так же неопровержимо, как завтрашний день.
Водитель протянул ему раскрытую пачку «Казбека».
— Куришь?
Кеша покачал головой. Улыбка, которую он почувствовал на своих губах, была новой, непривычной.
— Нет, спасибо. Я, кажется, бросаю.
«Москвич» мчался и мчался, унося его в сторону будущего, которое теперь не казалось ни страшным, ни смутным. Оно было просто точкой. Точкой, в которую он уже начал свой поворот, медленный, неотвратимый, как поворот огромных цветов в кромешной тьме, движимых слепой, но совершенно непоколебимой верой в свет.