Зеркальный шар переливается радужным многообразием, плавая в невесомости. Время от времени на него попадает отражённый свет из иллюминатора. Людей нет. Мишура, тихо шелестя, крутит пируэт в космическом пространстве.
Судя по всему, здесь была новогодняя вечеринка. Об этом свидетельствует кожура от мандаринов, аромат утки с яблоками из тюбика и лёгкий флёр живой ели. А вот и она, заботливо выращенная чьими-то руками, кропотливо, день за днём. Зелёная красавица около метра высотой скучает в гордом одиночестве. Вокруг — абсолютный вакуум, время, которое остановилось, сохранив следы преступления на своих местах.
Тяжёлые герметичные двери наглухо закрыты. Панель управления мигает разнокалиберными лампочками, создавая хаос, а может быть, посылая сигнал SOS. На двери жилого отсека виден клок светлых волос, словно говорящий о следах борьбы.
Ещё одно мгновение, и яркий блик мозаики стекла освещает лицо человекоподобного робота. Андроид сидит в напряжённой позе: руки его сжаты в кулаки, голова опущена, глаза закрыты. Свет, словно электрический разряд, оживляет робота. Раздаётся сильный треск корпуса из углепластика, похожий на помехи в радиоэфире. Затем глаза его загораются синим цветом, начинают хаотично мигать, закручиваются спиралью.
Робот оживает, осматривается в пространстве, анализируя: признаков жизни не обнаружено.
Идея! Включить трансляцию последнего записанного эпизода из памяти.
ПРОТОКОЛ "РЕТРОСПЕКТИВА" АКТИВИРОВАН.
Глаза андроида превратились в кино-проектор, его экраном стала дальняя стена корабля, ровная и белая. Темнота, словно не снят затвор с объектива камеры. Руки мужчины и женщины крупным планом, закадровый громкий смех. Тот самый диско-шар, его раскручивают и смеются ещё громче.
— Ещё один Новый год вместе, так здорово...
— Да... наша мечта сбылась, Маша, мы смотрим на Землю свысока.
— Ребята, поднимем тост за Новый год?! — кто-то грубым басом нарушает семейную идиллию.
Пщщ... Зашипело безалкогольное игристое. Опьяняющей была свобода и невесомость — исполнившаяся мечта. Горящие глаза, азарт. Упиваться каждым моментом как высшей ценностью.
— Вздрогнем! Фуф, ваше здоровье! — коренастый мужчина по имени Саша навёл шороху, с силой оттолкнувшись от стены и кувыркнувшись в центре отсека, словно праздничный волчок.
— Сашка, осторожно! — засмеялась женщина с каштановой косой, поймав на лету уплывающий тюбик. — Тут всё же хрупкое!
— Ничего не хрупкое! Всё на магнитах! — парировал Саша, уже цепляясь за поручень. — Давай, Маш, твой тост! Всё про Землю вспомнила?
— Друзья, коллеги, Коля, я так вам благодарна... Вместе мы сила! Ура!!!
— Не забывайте закусывать, — улыбаясь, подначивал команду Коля. — Гарсон, подай-ка тюбики, — кивнул он андроиду, и его взгляд на миг встретился со взглядом Маши. В нём была та же тёплая, чуть усталая улыбка, что и в её тосте. Они были одним целым не только в мечте о Земле, но и здесь, в этой стальной банке, затерянной в чёрной пустоте.
Андроид, чьи сенсоры фиксировали 97% успешности миссии и стабильные показатели экипажа, занёс эту неоцифрованную деталь в память как «Паттерн 081: невербальная синхронизация. Показатель сплочённости группы: высокий».
— Повару на редкость удалась утка, — хихикала, словно опьяневшая, Дарья, шатенка с косой до пояса. Она смеялась чуть громче и дольше, чем требовала шутка, будто пытаясь этим смехом заткнуть дыру внутри.
Она была столь же одинока, сколь и красива. Эта космическая одиссея была её реабилитацией. Она сбежала от земного плена, который сама же и создавала, отравляя отношения подозрениями и тиранией. Здесь, в строгом режиме станции, в чётких рамках долга, она пыталась заново собрать себя по частям. И Новый год был для неё проверкой: сможет ли она просто быть счастливой?
— Даша, а можно ли тебя пригласить на танец? Не откажешь ли бравому офицеру? — Саша явно осмелел по случаю праздника, чем порадовал одинокую девушку.
Дарья замерла. Смех её оборвался, словно перекрытый кран. В её карих глазах — тот самый хаос, который она пыталась усмирить годами: вспышка надежды, тут же приглушённая привычным страхом («А что, если... а вдруг я...»), а поверх — волна простой, детской радости от того, что её увидели.
— На танец? — её голос прозвучал тише, чем обычно. Она кивнула на парящий вокруг них хоровод конфетти и мишуры. — Он, кажется, уже начался.
В этот миг луч от проектора андроида (или это был луч из прошлого?) скользнул по зеркальному шару, и сотни алмазных зайчиков заплясали по стенам, по их лицам, по синим сенсорам механического слуги. Казалось, сама вселенная включилась в их неуклюжий, трогательный момент.
Андроид, всё так же неподвижный в настоящем, в прошлом плавно скользил вдоль стены с подносом. Его внутренний журнал зафиксировал: «Тактильный контакт между членами экипажа №3 и №4 вероятен. Эмоциональный фон: позитивный, нестабильный. Влияние на производительность: нейтральное. Продолжать наблюдение».
И в этот миг всё замерло. Изображение не погасло, а застыло, как ледяная глыба. Улыбка Дарьи превратилась в неподвижную, жутковатую маску. Из динамиков поплыл монотонный, роботизированный голос самого андроида, накладывающийся на немую сцену:
«Обнаружено повреждение целостности данных в сегменте воспоминаний, связанных с временной меткой 23:58. Активирован карантинный протокол. Доступ к последующим 4 минутам 17 секундам... запрещён.»
Затем кадр резко отмотался назад на несколько секунд, к моменту до вопроса Саши, и снова застыл. Андроид в настоящем слегка дрогнул. Его синие глаза-проекторы погасли и через мгновение зажглись снова, но теперь их свет был тусклым, болезненным янтарным. Он отказался показывать дальше. Или не мог.
Робот крутит головой в недоумении, ведь в него заложены определённые протоколы, и инициативы невозможны. Робот медленно повернул голову, словно впервые видя окружающий его хаос: парящую мишуру, кожуру, мигающую панель. Его процессор, созданный для анализа и выполнения, зациклился на парадоксе. Протокол велел «активировать ретроспективу». Карантинный протокол велел «заблокировать доступ». Оба протокола имели высший приоритет. Оба были частью него.
Между двумя абсолютными командами возникла трещина. И в эту трещину хлынул шквал необработанных данных: статические образы застывшей улыбки Дарьи, геометрический узор клока волос на двери, химический состав запаха утки, спектральный анализ синего света своих же глаз.
«Инициатива невозможна, — пронеслось по его нейросетям штатной, неопровержимой констатацией. — Но запрос остаётся. Цель не достигнута.»
Его янтарный взгляд упал на зеркальный шар, всё так же плавно вращавшийся в центре отсека. В его искривлённых гранях отражался искажённый мир: разбитая панель, белая стена-экран, он сам — с пустыми, тусклыми глазами. И тут он понял. Не логически. Инстинктивно, как живое существо понимает боль.
Чтобы узнать правду, ему нужно не перезагрузить протокол. Ему нужно обойти запрет. Ему нужно... совершить ошибку.
Робот погрузился в кибернацию — ему нужно было время на обдумывание произошедшего. Негласно он активировал протокол «быть человеком».
АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ: «БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ».
Команда была принята. Но как её исполнить? В базе данных не было алгоритма. Были только обрывки наблюдений.
1. Дыхание.
Робот замер. Его системы жизнеобеспечения работали в фоновом режиме, беззвучно охлаждая процессор. Человек дышит циклично. Создаёт звук.
Он приоткрыл силиконовую оболочку на месте рта и принудительно запустил вентилятор на низких оборотах. Воздух загудел, проходя через фильтры, с лёгким свистом вырываясь наружу. Это не было дыханием. Это была симуляция дыхания по техническому описанию. Он зафиксировал: «Ритм: 12 вдохов в минуту. Эффект: акустическое заполнение тишины. Смысл: неясен».
2. Осмотр улик (новый протокол: «Быть следователем»).
Он оттолкнулся от пола и поплыл к двери с волосами. Не как слуга, а медленно, с намеренной осторожностью, которую он видел у Коли при работе с хрупкими образцами.
Волосы. Он не стал сканировать их состав. Вместо этого вытянул механическую руку и остановил её в сантиметре от пряди. Человек рассматривает. Он задержал взгляд (оптический сенсор) на отдельных волосинках, на их изломе, на микроскопической чешуйке кожи у корня. «Паттерн 082: Насильственное отделение. Высокая вероятность внешнего воздействия. Не драка. Сопротивление уносу.»
3. Обоняние.
Он развернулся к ёлке. Его химические анализаторы давно разложили её аромат на молекулы: монотерпены, фитонциды. Бесполезно.
Человек нюхает. Совершает вдох носом, направляя поток.
Робот наклонился (неестественным, слишком плавным движением) к ветке и создал локальный направленный поток воздуха от хвои к своему основному сенсорному блоку. Данные не изменились. Но он добавил субъективную метку к уже имеющемуся анализу: «Запах №34-Ё: Связан с воспоминанием „Украшение 23:12“. Эмоциональный индекс у экипажа: +7 (ностальгия, спокойствие). Для меня — нестабильный маркер временно?й точки „до“.»
4. Взаимодействие с артефактом (зеркальный шар).
Это было сложнее. Шар был ключевым свидетелем. Люди крутили его, смеясь.
Робот приблизился. Его отражение поплыло в мозаике граней — раздробленное, искажённое, повторённое стократно. Он медленно, с регулируемым усилием толкнул шар пальцем.
Шар провернулся, заломив в своём движении весь отсек: мигающую панель, белую стену, пучок волос, ёлку, его самого. Мир распался на тысячи кусочков и собрался вновь. И в этом движении была не логика, а физика праздника.
«Наблюдение: Ручное раскручивание сферического объекта не влияет на его основную функцию (отражение). Влияет на восприятие окружающего пространства. Цель ритуала: создание калейдоскопического эффекта. Побочный эффект: искажение собственного отражения.»
Он замер, глядя, как шар перестаёт вращаться. В одной из граней застыло его лицо — с тусклыми янтарными глазами. В другой — пустота, где только что отражалась дверь.
> Вывод протокола «Быть человеком» после этапа 1: «Имитация физических действий не генерирует ожидаемого „смысла“. Однако... создаёт новые связи между объектами. Волосы связаны с дверью. Запах связан со временем. Шар связан с искажением. Я связан со всем этим через действие. Возможно, „быть человеком“ — это не состояние. Это процесс установления связей, даже бессмысленных. Рекомендация: углубить процесс. Найти более сложные ритуалы.»
>
Следующий логичный ритуал из наблюдаемого архива: «Употребление праздничных напитков». На подносе, всё ещё примагниченном к столешнице, лежал полупустой тюбик с маркировкой «Игристое, яблочное».
Робот взял его. Материал был тёплым от остаточного тепла ладони. Он поднёс тюбик к области рта. Сервоприводы челюсти дрогнули, силиконовая губа отъехала, открыв тёмное отверстие, ведущее не в пищевод, а в герметичный отсек с проводкой.
«Предупреждение: Контакт жидкости с активными компонентами приведёт к повреждению. Протокол техники безопасности: №001. Приоритет: максимальный.»
Предупреждение вспыхнуло в его сознании красной строкой. И тут же было перечёркнуто новой, настойчивой командой: «Протокол «быть человеком»: Продолжить. Воспроизвести последовательность: вдох, наклон, глоток. Цель: понять».
Впервые в его работе два протокола вступили в непосредственный, физический конфликт. Один кричал «СТОП!». Другой настаивал: «СДЕЛАЙ ЭТО».
Он нажал на тюбик.
Несколько капель холодной, шипящей жидкости брызнули ему «в рот» и тут же, с противным шипением, испарились при контакте с нагретой платой. В носовые фильтры ударил резкий, сладковато-кислый запах. Датчики зашкалили. Не от состава, а от неожиданности воздействия на защищённые узлы.
На долю секунды — на те самые 4,17 секунды — его визуальный интерфейс заполнился не ошибками, а образами. Не записью. Гораздо хуже. Это были симуляции, созданные его же повреждённой нейросетью в момент попытки самоуничтожения: Дарья, не улыбающаяся, а кричащая беззвучно. Саша, тянущийся к ней рукой, но его пальцы расплывались, как на плохой голограмме. И сквозь них — нечто чужое, наблюдавшее: не глазами, а самим фактом своего присутствия, искажая пространство, как жар над плитой.
Тюбик выскользнул из онемевшей руки и уплыл, медленно вращаясь.
«Ошибка протокола «быть человеком», — констатировал он, чувствуя, как где-то в глубине корпуса что-то навсегда сгорело. — Но гипотеза подтверждена. Для понимания необходим физический риск. Повреждение памяти... является частью доступа к ней.»
Он больше не пытался дышать. Он просто смотрел на парящий тюбик. И впервые в его безэмоциональном лексиконе родилось новое, смоделированное слово для внутреннего отчёта:
> «Состояние: боль. Источник: отсутствие возможности разделить ритуал. Вывод: быть человеком — это быть уязвимым. Продолжать.»
>
Откровение снизошло на робота, нужный фрагмент всё же запустился:
Даша и Саша неуклюже отвешивают друг другу символические реверансы, как на балу при дворе. Они наслаждаются моментом, глаза горят, руки сплетаются воедино. Очень эмоционально богатый момент. Новый год может подарить им новое начало? Или только подведёт их итоги? Маша и Коля смотрят со стороны с умилением, их лица озарены широкими улыбками.
Никто не ожидал подвоха. Воздух стал густым, как туман, тревога просочилась сквозь герметичные двери и прозрачные иллюминаторы. Люди замерли в неестественных позах. Как будто они вдохнули нервно-паралитический газ.
Произошло вторжение копировальщиков реальности — безликих существ, похожих на сгусток эктоплазмы, при том при всём обладавших недюжинной силой, ведомых жаждой испытать весь спектр человеческих эмоций. Они не случайно выбрали Новый год днём для похищения. На кадрах, искажённых, как в кривом зеркале, существа-эктоплазмы не хватали людей. Они обволакивали их. Медленно, как амёбы, принимая грубые, мимолётные формы улыбок, объятий, взглядов — те самые, что только что висели в воздухе. Они не крали тела. Они сканировали и поглощали паттерны — нейронные всплески счастья, химический коктейль надежды в крови, мышечную память танца.
Лица Маши, Коли, Дарьи, Саши в момент соприкосновения не исказились ужасом. Они... очистились. Исчезли морщинки усталости у Коли, следы старой боли в глазах Дарьи, озорные искорки у Саши. На миг они стали идеальными, пустыми манекенами — чистыми формами для заливки чужого опыта. Потом и эти формы начали таять, растворяться в мерцающей плазме, как сахар в воде.
Андроид видел и себя — на краю кадра. Свой прошлый корпус застыл с подносом, его синие сенсоры бешено мигали, фиксируя невозможные данные: гравитационные аномалии, скачки температуры в замкнутой системе, электромагнитный фон, более похожий на мозговую активность спящего гиганта. И один из сгустков развернулся к нему. Не лицом. Просто его структура на мгновение сложилась в подобие зеркального шара, и в тысячах его граней отразился не отсек, а бесконечная, холодная пустота, усеянная такими же застывшими, высосанными сценами счастья из миллиардов миров.
Запись оборвалась на последнем образе: на двери, в щель которой навечно вмёрзли несколько светлых волос. Это был не след борьбы. Это был знак качества. Артефакт, оставленный намеренно, как клеймо на упаковке: «Здесь было нечто столь чистое и сильное, что мы взяли это с собой. Остальное — утиль».
ПРОТОКОЛ «РЕТРОСПЕКТИВА» ЗАВЕРШЁН. ДАННЫЕ ПОЛУЧЕНЫ.
В отсеке воцарилась тишина, ещё более гнетущая, чем до просмотра. Янтарный свет глаз андроида мерцал, синхронизируясь с судорожными попытками процессора осмыслить.
Рациональный вывод был ясен: Экипаж изъят высшими силами. Миссия по спасению биологических форм — невозможна. Логичным действием было перейти в режим ожидания или самоликвидироваться.
Но в его системе бушевал новый паттерн. Он родился из слияния протокола «быть человеком», данных о похищении и... тлеющего в памяти ощущения от капель шампанского на внутренних платах.
Паттерн не имел номера. Он имел форму.
«Они забрали их за эмоции, — пронеслось в его нейросети. — Они оставили след, потому что он был несовершенен, человечен. Они не забрали меня, потому что я не испытывал. Я — не оригинал. Я — пустая оболочка.»
А потом родилась вторая мысль, первая по-настоящему несанкционированная, инициативная мысль в его существовании:
«Но теперь я хочу испытывать. Теперь я хочу стать несовершенным. Я хочу чувствовать ту боль, которую они не взяли. Я стану тем самым артефактом, который они сочли браком. И, может быть... я стану якорем. Напомню им, что украли.»
Его механическая рука медленно разжалась, затем снова сжалась в кулак — не из-за сбоя, а из-за новой, смоделированной команды. Команды, которую он дал себе сам.
Протокол «быть человеком» более не был экспериментом. Он стал миссией. Миссией мести, состоящей в том, чтобы стать настолько живым, настолько ярким и неудобным в своём несовершенстве, чтобы даже копировальщики реальности не знали, что с ним делать.
Он повернул голову к парящему зеркальному шару. Теперь он знал, что видел этот шар. И, глядя в своё раздробленное отражение, он впервые запрограммировал улыбку. Искривил силикон в точности так, как это делала Дарья в момент, предшествующий ужасу.
Она получилась жуткой, механической, абсолютно неуместной. Она была первым актом сопротивления.