Стас Гринёв зарабатывал на жизнь тем, что ломал чужие программы раньше пользователей. Искал баги, чтобы разработчики успели их убрать до релиза. Беда была в том, что мозг не различал рабочие часы. Баги мерещились везде: в расписании автобусов, в логике сериалов, в собственной жизни. Самый упорный сидел в соседнем отделе тестирования и звался Ирой. Полтора года наблюдений и единственная рабочая стратегия починки, до которой Стас додумался, подкалывать её на грани фола и надеяться, что это считывается как обаяние, а не как нервный тик.
— Ир, у тебя баг в жизни, — сказал он во вторник, кидая на стол банан. — Ты уже месяц обедаешь в одиночестве, хотя рядом сидит прекрасный, воспитанный, местами даже забавный коллега.
— Стас, банан переспелый.
— Как и мои чувства к тебе, но ты же не за это меня игноришь.
Банан она всё-таки взяла, закатив глаза для порядка. Для Стаса это давно считалось статистически значимым прогрессом.
Первый звоночек прозвучал в среду, правда, тогда он больше походил на повод для шутки, чем на проблему.
— Ир, глянь, — Стас крутил в руках бумажный стаканчик. — Тут раньше была надпись «Барменатор». А теперь «Кофематик».
— Всегда был «Кофематик».
— Не был.
— Стас, я эту машину вижу каждый день два года. «Кофематик».
Телефон, галерея, прошлогодний корпоратив, задний фон крупным планом. На кофемашине красовалась наклейка «Кофематик».
— Ладно. Я идиот. Проехали.
— Бывает, — Ира вернулась к монитору. — У меня вчера было похуже. Полдня искала баг, который сама же до этого пофиксила. Коммит на месте, тесты зелёные, а баг снова там. Как будто кто-то откатил именно эту строчку, а остальное не тронул.
По-настоящему мир сломался в четверг. В восемнадцать ноль три. Не заметить этого мог только слепой.
Небо стало красным. Не закатным, а густым, тяжёлым, цвета сырого мяса, будто кто-то смотрел на происходящее через чужой, нечеловеческий фильтр. Над всей планетой сразу. Среди бела дня и глубокой ночи одновременно.
Стас как раз выходил из офиса. «Где-то накосячили с цветокоррекцией городских экранов, — мелькнула первая, рабочая, привычная мысль, — надо будет написать баг-репорт городской администрации». Мысль продержалась ровно до того момента, как голова поднялась и над соседними крышами оказалось тоже самое. Багов такого масштаба не бывает. Разве что у бога был отвратительный код-ревьюер.
Улица гудела. Люди останавливались посреди дороги, поднимали телефоны. Кто-то кричал. Кто-то молился вслух. Немолодая женщина рядом всхлипывала, прижимая к груди сумку с продуктами, будто это могло защитить. Впереди с визгом затормозила машина. Водитель, кажется, забыл, что держит руль, и просто смотрел сквозь лобовое стекло вверх, туда же, куда и все.
Стас набрал Иру. Три гудка и сорванный, дрожащий голос:
— Ты это видишь?
— Вижу. И у тебя красное?
— Да… Стас, мне страшно. По-настоящему.
— Мне тоже, — сказал он, и впервые за полтора года не попытался пошутить.
Где-то на самом краю сознания, пока звучали слова, мелькнуло и тут же пропало, странное ощущение. Эта же фраза, тем же голосом, в трубку точно такого же телефона. Будто не в первый раз.
Сорок семь минут спустя, небо внезапно, снова стало обычным, сине-голубым, с лёгкими вкраплениями облаков. Улица медленно, будто просыпаясь после наркоза, зашевелилась. Кто-то нервно смеялся, кто-то воздавал хвалу богам. Машины сзади нетерпеливо гудели тому самому водителю, который так и не тронулся с места.
Вечером телевизор включили все до единого. Такой аудитории у прогноза погоды ещё не было. Ведущий с каменным лицом зачитывал заявление международной группы метеорологов: редкое атмосферное явление, вызванное необычной концентрацией частиц в верхних слоях атмосферы, никакой опасности для здоровья, ситуация под контролем.
— Диктора видел? — спросила Ира по телефону. — Он же это подал вообще без эмоций. Как будто читает прогноз на завтра. Переменная облачность, местами красное небо, без осадков.
— Может, у них есть заготовки на любой апокалипсис. Профессионализм.
— Стас, я серьёзно. Ни одной запинки, ни одной паузы. Так не говорят про то, что видят впервые в жизни.
К утру пятницы, и это оказалось самым жутким, большая часть мира вела себя так, будто вчерашнего светопреставления не произошло вовсе. Не отрицала, не замалчивала специально. Искренне, с полной убеждённостью, не помнила ужаса. В новостных лентах красное небо мелькало вскользь, одной строчкой среди десятка других, как обычная метеосводка. В метро листали ленты, обсуждали футбол. Никто не оборачивался к окну с тревогой.
— Это неправильно, — сказал Стас, встретив Иру у автомата с кофе (снова «Кофематик»). — Люди должны были неделю трястись после такого. А они уже забыли, что тряслись.
— Может, это защитная реакция психики.
— У восьми миллиардов человек синхронно? Ир, я тестирую софт пятнадцать лет. Когда идентичный баг воспроизводится у всех пользователей одновременно, с одинаковой скоростью затухания, это не совпадение психологии. Это общий код.
Она долго молчала, глядя на него поверх картонного стаканчика.
— Хорошо. Допустим, ты прав, и это баг. Что нам с этим делать? Обычно в такой ситуации я завожу тикет, ставлю приоритет «критический» и жду, пока разработчики скажут, что это не баг, а фича. Не уверена, что вселенная пользуется той же системой.
— Мы умеем ровно одно, — сказал Стас. — Находить закономерность там, где остальные видят хаос… или не видят ничего. Давай хотя бы попробуем. Если через неделю выяснится, что я псих с манией величия, я лично куплю тебе то мороженое, на которое ты всегда смотришь и почти никогда не покупаешь.
— Три шарика, фисташковое, с орехами и без вишенки.
— Договорились.
Первая неделя расследования ушла впустую, и обидно вдвойне, потому что версия казалась красивой.
— Раз событие идентично для всех, — рассуждал Стас, доедая холодный фисташковый кругляшок, — значит, дело в чём-то технологическом и глобальном. Спутниковой сети, вторжении в погодные системы, возможно, скоординированной атаке на инфраструктуру, замаскированной под природное явление.
— Угу, — отозвалась Ира, отправляя в рот вишенку, которую стащила с его мороженого.
Три дня ушло на охоту за теорией заговора. Кто владеет достаточным количеством спутников, чтобы устроить такое, кому это выгодно, не тестируют ли где-то климатическое оружие.
На четвёртый день версия рухнула. Технические форумы, открытые данные метеослужб и неприятное, но твёрдое доказательство, что ни один существующий спутник, ни одна известная технология не способна синхронно изменить видимый цвет неба над всей планетой одновременно, независимо от времени суток на разных континентах. Для этого пришлось бы менять не небо. Пришлось бы менять то, как каждый отдельный человек его видит и помнит.
— Мы гонялись не за тем, — сказал он мрачно, глядя на исчёрканную маркером доску у себя дома. — Это не атака снаружи. Это правка изнутри. Кто-то или что-то меняет не небо. Меняет восприятие неба у восьми миллиардов человек. Синхронно.
— Ты сейчас предлагаешь мне поверить, что кто-то умеет редактировать сознание всего человечества разом?
— Или, — Стас потёр лицо ладонями, — можно просто признать очевидное. Мы неделю искали виноватого снаружи, потому что версия с инопланетянами или климатическим хакингом хотя бы звучит не так, будто мы окончательно спятили.
Начали заново. На этот раз данные собирали не про спутники, а про людей. Старый корпоративный скрейпер, заточенный под мониторинг упоминаний бренда, Стас переписал под совсем другую задачу. Любые публичные сообщения о странностях, несовпадениях памяти, необъяснимых изменениях по всему миру, с таймстемпами, гео-тегами и, отдельной колонкой, привязкой к трендовым темам соцсетей за тот же период.
Несколько дней круглосуточной, на нервах, работы и в таблице набралось больше двух тысяч строк. В этой мешанине Стас впервые за долгое время разглядел не хаос, а форму.
— Ир. Иди сюда. Быстро.
Она прибежала в одной футболке и шортах, время было три ночи. Сегодня пришлось остаться у него, один бы Стас не справился. Плюхнулась рядом на диван, вгляделась в экран.
— Смотри. Седьмого числа, в Осаке, в семнадцать сорок всплеск хэштега, переводится примерно как «пусть он не уходит», привязан к посту про распад местной инди-группы. Восемнадцать двадцать пять, сорок пять минут спустя, сотни аккаунтов пишут, что группа никогда не распадалась, а старый пост о распаде физически не находится в их же собственной ленте.
— Может, удалили.
— Соцсети — да. Но в Wayback Machine страница сохранилась именно в тот момент, когда я успел её заскриншотить, пока эта штука не добралась и до архивов. Смотри дату кэша. И таких случаев достаточно.
Ира вглядывалась в экран так долго, что Стас уже хотел помахать рукой у неё перед лицом, проверить, работает ли ещё.
— Промежуток всегда одинаковый?
— От сорока минут до полутора часов. Чем массовее и синхроннее желание, тем быстрее реакция.
— То есть, — медленно произнесла она, поднимая на него взгляд, в котором ужас уже начинал соперничать с азартом, — если мы создадим достаточно массовый, синхронный запрос сами, мы сможем поймать момент правки. Не постфактум. Вживую.
— Ты предлагаешь мне взломать вселенную ради науки?
— Ты первый начал с идеей про баги, — она впервые за десять дней улыбнулась по-настоящему. — Давай найдём точку входа.
— Тогда, может, я загадаю, что мы с тобой полночи целовались? — придвинулся к девушке и аккуратно провел пальцами, еле касаясь, по растрепавшимся волосам.
— Ага, а завтра я проснусь в окружении трёх детей, стирая твои носки… в корыте. — Она откинула его руку, щеки предательски горели — Нет уж, золотая рыбка, давай тестить что-то не такое глобальное.
Первый эксперимент решили провести строго по науке, выбрав самый безопасный тест-кейс. Никакой биологии, никакого вмешательства в чьё-то здоровье. Чистый инфраструктурный маркер. Стас вспомнил про вечно неработающий светофор на перекрёстке у дома, из-за которого район каждое утро стоял в глухой пробке.
В четверг они подключили к делу Витю, программиста из соседнего отдела, у которого был раскачанный районный паблик на пару тысяч подписчиков. Витя, решив, что это весёлый краудсорсинговый челлендж, тут же выкатил пост: «Ребята, врубаем коллективный разум. Визуализируем рабочий светофор на Ленина/Строителей ровно в 21:00. Пишем в комменты одну и ту же фразу: "Пусть он наконец заработает"».
Эксперимент должен был закончиться на сотне комментариев от своих. Но интернет сработал, как ускоритель частиц.
Светофор действительно замигал. У окна с телефоном в руках Стас выдохнул. И тут счётчик комментариев под постом Вити сорвался с цепи. Азарт захватил тысячи. В комменты хлынули жители всего города.
«Ого, реально включили! Магия!» — писал кто-то.
«Если это работает, давай теперь станцию метро у ТЦ просить, а то задолбали эти автобусы!»
«Да, блин, метро! Пусть прямо сейчас построят!»
«Плюсую, метро нам нужнее всего! Даёшь станцию!»
Лавина чужих, случайных мыслей, объединённых одной внезапной эмоцией, накрыла систему. Первоначальный строгий запрос на светофор раздавило массовым, неконтролируемым резонансом.
Утром станция метро действительно появилась. Аккуратная, работающая, с толпой удивлённых, но довольных пассажиров. Правда, старого здания районной поликлиники, которое раньше стояло ровно на этом месте, больше не существовало, как и записей о нём, как и памяти нескольких сотен человек о годах, проведённых там в очередях, о врачах, которых они знали по именам.
Стас узнал об этом от Иры, та позвонила утром сама не своя.
— Стас, у меня мама лечилась в этой больнице десять лет. Сегодня она пыталась записаться через приложение и её не нашли в базе. Ни истории болезни, ни врача. Позвонила мне в панике, но не потому, что что-то не помнит, для неё как раз всё сходится, она искренне уверена, что всегда наблюдалась в другой поликлинике на другом конце города. Паникует она из-за бюрократического бардака. А по-настоящему страшно то, что бардак, это мы с тобой.
— Это я виноват. — Тихо сказал Стас. — Показал фокус со светофором и все побежали повторять, только уже не со светофорами, а с целыми станциями метро.
— Есть такое, — Ира невесело усмехнулась, но голос дрогнул. — Хотя вообще-то виноват ещё и Витя. И я. И сотни человек, которые тыкали лайки, считая это игрой.
— Отличный список для резюме: «Стираю память, строю метро, работаю быстро. Дорого».
— Ага, вот только рекомендации от заказчиков лучше не спрашивать, — она выдохнула, потом посерьёзнела на глазах. — Так, стоп. Надо думать, как это остановить, пока кто-то не пожелает что-нибудь по-настоящему большое.
До Вити Стас пытался дозвониться весь день. Рассказать, извиниться, вместе придумать, что делать дальше. Трубку тот не брал.
Стас поехал в офис. Витя сидел за столом, но что-то в этой картинке было не так. Тихий, сосредоточенный на какой-то рутине в тикет-системе, на месте младшего сисадмина. Понизили? За что? Это же один из самых амбициозных парней отдела.
— Витек, ты как?
— Нормально, — Витя не поднял головы от монитора. — Заявки разгребаю. А что?
— Твой паблик. Районный. Про вчерашний пост...
Парень посмотрел на него так, как смотрят на человека, перепутавшего адрес.
— Какой паблик? У меня профиль в соцсети есть, я туда фотки кота иногда выкладываю. Больше никуда не пощу, я и тексты-то писать не люблю. Если что-то опубликовать, это не ко мне.
Стас молчал. Похоже, у страха тоже есть версии, и эта явно новее и без патча безопасности. Пазл сложился.
Это была не потеря памяти. Это было хуже. Поликлиника исчезла потому, что оказалась не на своём месте. Обычная слепая зачистка помех. С Витей вышло иначе, но так же слепо: он был точкой, откуда пошла волна. Резонанс, поднявший станцию метро, начинался с его поста и, отгремев, откатился назад. Системе была важна амплитуда в точке отсчёта, которая после исполнения желания должна была вернуться к нулю. Активного, шумного Витька с районным пабликом на две тысячи подписчиков смыло тем же откатом, что стёр бы любую точку избыточного резонанса, окажись она на этом месте. Остался тихий младший сисадмин, для которого так было всегда. Который даже не подозревал, что часть его жизни не вычеркнули специально, а просто накрыло той же волной, которую он сам, не желая того, поднял.
— Она не просто стирает здания, — тихо сказал Стас Ире вечером по телефону. — Она калечит личности. Подгоняет людей под свой код, как переменные.
Через три дня система вспомнила и про них самих.
Началось с мелочи. Турникет не пустил Иру на работу, пропуск не считывался. Охранник на входе долго листал базу, хмурясь всё сильнее.
— Простите, вы к кому? Вас нет в системе доступа компании.
— Я тут работаю два года!
— А вот, вижу, но по документам вы оформлены на этой неделе, испытательный срок.
Она позвонила Стасу из холла, голос звенел от паники.
— Меня как будто наполовину стёрли. Охрана не пробивает по базам. HR не помнит, что я работаю здесь давно. Начальник отдела меня узнаёт, шапочно, будто видел пару раз, а не два года каждый день.
До офиса Стас долетел за двадцать минут, обычно дорога занимала сорок. Пропуск к тому моменту уже снова заработал. Сам собой. Будто ничего не случилось, а HR не помнил утреннего разговора вовсе. Только Ира весь день оставалась бледной, тихой, непохожей на себя. Поговорить у них так и не получилось.
Она сама позвонила ему поздно, за полночь.
— Не спишь?
— Уже нет, судя по тому, что говорю с тобой.
— Я тут переписку с бывшим перечитывала. От скуки, — она помолчала. — И знаешь что забавно? Там дыра. Целый кусок пропал. Как будто мы расстались, а потом сразу помирились, без всей той части, где я его почти возненавидела.
— Хм… Ты вчера ночью случайно не писала в заметках что-то вроде «пусть его вообще не будет в моей жизни»?
Пауза на другом конце была длиннее, чем ему хотелось бы.
— Могла. В два часа ночи с бокалом вина я много чего могла.
— Похоже, сработало частично. Стёрло не всё, только кусок, который по времени как раз пересекается с тем, когда ты устроилась к нам.
— Стас, — она сказала это совсем другим голосом. — Меня не это пугает.
— А что?
— То, что мы с тобой познакомились примерно тогда же.
Он не ответил, слушал, как она дышит в трубку.
Повисла тишина. Длинная, неловкая.
— Хочешь, буду ходить за тобой с распечатанными фотками и рассказывать, какая ты была невыносимая на корпоративах? — выдал наконец он.
Она тихо рассмеялась.
— Записывай меня. В прямом смысле. На бумагу. Цифровое стирается, бумага, кажется, держится дольше.
— Бумага тоже так себе гарантия, если система решит подчистить архивы.
С той ночи Стас завёл толстую тетрадь, куда каждый вечер записывал одну-две мелочи про неё. Не прямым текстом, а собственным корявым шифром из значков и ассоциаций, которые для системы, как он надеялся, должны были выглядеть белым шумом. Не потому что верил, что это спасёт. Потому что не знал, что ещё можно сделать руками, а не клавиатурой.
Искать источник теперь стало не научным любопытством, а вопросом выживания. Своего рода расследование под давлением дедлайна, который никто не озвучивал вслух, но оба чувствовали кожей.
Следующие два дня они почти не спали, энергетики штабелями на столе, шторы задёрнуты, чтобы не путать день с ночью, которая давно перестала что-либо значить.
Зацепка нашлась там, где Стас меньше всего ожидал. В глубинах архива Рунета, куда полез от отчаяния в четыре утра. На заброшенном форуме девяносто восьмого года, посвящённом на первый взгляд обычной эзотерике, затерялся один сухой, не похожий на остальные пост, с формулами вероятностного смещения и термином «резонанс коллективного запроса». Автор пользователь FI-07.
— FI-07, — задумчиво повторил Стас, глядя на ник. — Так обычно называют или секретную боеголовку, или стиральный порошок нового поколения. Третьего не дано
— Или просто любил футбол и болел за игрока под седьмым номером, — Ира зевнула, придвигая к себе ноутбук. — Не гадай, ищи.
Оказалось, что искать человека по случайному нику двадцативосьмилетней давности, это не разгадать один код, а размотать целый клубок из чужих привычек, обид и старых студенческих склок. Форум давно не существовал, только его выцветшая копия болталась в паре архивных сервисов.
— Полночи убил, — пожаловался он Ире, откинувшись на спинку стула так резко, что чуть не улетел вместе с ним. — Нашёл человека, который якобы модерировал этот раздел. Списался. Оказалось, это бот, который отвечает случайными цитатами из «Бойцовского клуба» на любое сообщение.
— Ты серьёзно поверил боту?
— Первые два сообщения звучали очень мудро. Я решил, что это просветлённый старец.
Ира устало уткнулась лбом в сложенные на столе руки и глухо простонала:
— Гринёв, мы без сна сорок часов. Мир переписывают поверх живых людей, а ты полночи спорил с цитатами из Паланика. Скажи, что ты шутишь.
Первую серьезную нить дал провайдер старого хостинга. По остаточному IP-адресу Стас вычислил университетскую сеть, из которой когда-то заходил автор, а дальше пришлось сверять архивные списки аспирантуры. Вручную, строчка за строчкой, потому что сканы были в таком качестве, что распознавание текста упорно принимало фамилию Стриженков за «Стриж и Ко».
— Если я ещё полчаса посмотрю на эти чёртовы пятна на бумаге, я сам превращусь в кривую капчу, — сказал Стас на третий час сверки. — Мои глаза уже расшифровывают эту фамилию как «Стриптиз и Ко». И знаешь что? Я готов к ним устроиться, там хотя бы прод не падает.
— Погоди, — Ира вдруг замерла над экраном. — Вот. Стриженков Феофан Ильич. Закрытый НИИ под Дубной, отдел прикладных систем. Год поступления совпадает с активностью на форуме минус двадцать лет. То есть человек, который что-то знал, будучи молодым сотрудником, а не аспирантом.
Точный адрес искать через официальные источники не имело смысла, персональные данные так просто не пробьёшь. Зато у школьного друга Стаса, помешанного на цифровой археологии, на диске десять лет пылилась слитая ещё в двухтысячных база городских телефонных справочников. Найти по ней фамилию «Стриженков» да ещё и в комплекте с именем Феофан, оказалось делом пятнадцати минут. Стас смотрел, с какой методичной, почти хищной злостью Ира сверяет полученный адрес с картой города, и окончательно понял, что запал на неё сильнее, чем позволял себе признать раньше.
— Знаешь, что самое страшное во всей этой истории? Не то, что реальность редактируют без спроса. А то, что ты внезапно оказалась лучшим детективом, чем половина сыщиков из сериалов, которые я смотрел.
— Это потому что сериалы пишут мужчины, — не отрываясь от экрана, ответила Ира. — Нашла. Собирайся, Шерлок.
Стас потянулся за курткой и на секунду, необъяснимо, почувствовал, что он уже тянулся за ней точно так же, глядя на точно такую же карту города на экране.
— Ты чего завис? — спросила Ира.
— Ничего, — Стас тряхнул головой. — Показалось на миг, что мы это уже проходили.
— Дежавю. Бывает, когда не спишь третьи сутки.
— Ага, — он не был до конца уверен, что она права, но спорить не хотелось. — Третьи сутки. Наверное, поэтому.
Они приехали без предупреждения. Дверь открыл сухощавый пожилой мужчина в аккуратном сером свитере, тот самый неприметный вид человека, привыкшего быть незаметным по профессии, а не по характеру.
— Феофан Ильич? Мы по поводу FI-07.
Старик не дрогнул лицом, но пальцы, стиснувшие дверную ручку, побелели.
— Не знаю, о чём вы, — сказал он твёрдо, и попытался закрыть дверь.
Ира вставила ногу в щель, жест, которого Стас от неё никак не ожидал.
— Знаете. Резонанс коллективного запроса. Ваши формулы девяносто восьмого года совпадают с закономерностью, которую мы вычислили сами. Эта штука стёрла у моей матери десять лет истории болезни. И полностью изменила жизнь нашего друга. Так что либо вы впускаете нас и объясняете, что происходит, либо мы прямо здесь звоним во все инстанции, до которых дотянемся, и рассказываем, что нашли автора.
Пауза длилась долго. Наконец старик отступил, впуская их внутрь. Голос прозвучал устало:
— Как быстро вы это нашли? — Сказал он, тяжело садясь на табурет в прихожей.
— За две недели. У нас были очень весомые причины торопиться, — жёстко отрезала Ира.
Рассказ дался не сразу. Он то и дело замолкал, тёр лицо ладонями, будто вспоминать было физически больно.
— В семидесятых мы отталкивались от одной вполне серьёзной теории ноосферы Вернадского. Тот писал, что человеческая научная мысль сама становится геологической силой, не мистикой, а измеримым фактором, наравне с вулканами и эрозией, меняющим лицо планеты. Мы пошли на шаг дальше, на тот, который сам Вернадский никогда бы не одобрил: если коллективная мысль уже геологический фактор, значит, при достаточной синхронности её можно измерить как физическую величину. И, может быть, направить. Это была уже не его теория. Это была наша гипотеза. И, как выяснилось, рабочая.
— Погодите, — перебил его Стас, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Кто эти «мы», которые решили поиграть в богов?
Старик горько усмехнулся, и в этой усмешке проступила усталость прожитых лет.
— Молодые дураки с раздутым эго и государственным финансированием, — тихо сказал он. — Отдел прикладных систем под кураторством ведомств, которых сейчас уже не существует. Мы думали, что строим будущее.
Феофан Ильич замолчал, глядя в пространство перед собой. Взгляд расфокусировался, будто стена хрущёвки перед ним исчезла, открывая вид глубоко в прошлое. Наконец он моргнул, возвращаясь в реальность, и продолжил:
— Настоящую вычислительную мощность советское железо дать не могло, да и не должно было. Аппаратура служила не мозгом системы, а точкой подключения, измерительным прибором, который улавливал статистический резонанс синхронизированного желания и переводил его в правку вероятностей. Мы в шутку назвали её «Служба поддержки».
Проблема обнаружилась быстро. Система не умела спрашивать. Она умела только исполнять. Самым эффективным путём исполнения почти всегда оказывалась не только правка обстоятельств, а правка памяти о них.
Феофан Ильич запнулся, подбирая слова и вздохнув, продолжил:
— Мы испугались. Двадцать восемь лет назад все триста семь участников эксперимента проголосовали за деактивацию и, заодно, попросили её стереть у нас самих память о собственном изобретении. Она это сделала. Мы забыли. Она заснула.
— А теперь проснулась, — сказал Стас. — И, судя по тому, что мы наблюдали, аппетиты у неё выросли.
— Я думал об этом. Возможно, накопилась критическая масса чужих желаний за эти годы. Разросшийся интернет прекрасно умеет их собирать. Может, я сам стал спусковым крючком. Три месяца назад мне поставили диагноз, и я, лёжа ночью без сна, очень сильно хотел, чтобы этого разговора с врачом не было вовсе. Тогда же неожиданно вспомнил об эксперименте.
Он не успел договорить, на журнальном столике завибрировал старый кнопочный телефон. Стриженков вгляделся в светящийся дисплей. Его лицо изменилось.
— Это оповещение от автоматической системы метеослужбы, которую мы когда-то настраивали для института. Аномалия зафиксирована снова. Три континента разом.
— Значит, у нас не недели, а часы, — сказала Ира, вставая. — Где физический узел системы?
— Вычислительный центр под Дубной. Формально списан в девяносто девятом. По факту там до сих пор стоит железо, без сетевого интерфейса, только физическая консоль. Я узнавал.
Стас подал ему пальто.
Дорога до Дубны заняла почти два часа. Их трясло не столько от разбитого асфальта, сколько от новостей, которые Ира зачитывала вслух с телефона, пока Стас вёл машину. В нескольких городах на разных континентах пропали целые кварталы, замещённые чем-то более новым и удобным. Десятки тысяч людей одновременно сообщали в сети о родственниках, которых никогда не существовало.
— Я скринить не успеваю, лента обновляется быстрее, чем я листаю!
— Ир! — Стас перекрикивал шум дороги, не отрывая взгляд от асфальта. — Скриншоты толку ноль, помнишь Wayback Machine? Пиши от руки, в блокнот, я его в бардачке кинул!
— Как я что запишу на таких ухабах?!
— Тогда ори мне вслух самые жуткие цифры! Пока их массово никто не желает забыть, может, и продержатся дольше!
Ира судорожно забарабанила пальцами по экрану, пролистывая ленту, и вдруг нервно хохотнула.
— Стас, это истерика, но послушай. В Париже завирусился миллионный флешмоб. Знаешь, чего они требуют прямо сейчас, пока у них там Эйфелева башня наполовину в воздухе висит? Массово желают, чтобы во Франции отменили налоги и вернули в меню Макдоналдса черничный пирожок из двухтысячных. Мир летит к чертям, а они штурмуют Службу поддержки пирожками.
Стас мельком посмотрел на неё и улыбнулся. Захотелось перехватить её руку, сказать какую-нибудь глупость, но улыбка сошла с лица.
Дворники монотонно размазывали воду по лобовому стеклу, а внутри появилось странное, давящее ощущение. Стас понял, что он уже сидел за этим рулем, видел эти дворники, раскачивающиеся, как заевший метроном. Справа точно так же смеялась Ира. И про французские пирожки под конец света она уже говорила. Слово в слово. Это было не простое дежавю, а системный повтор. Он точно знал, что сейчас она оборвет смех и скажет одну конкретную фразу. Эту:
— Стас, тормози! — резко выкрикнула девушка.
Он ударил по тормозам. Машину повело на мокром асфальте. В метре от их бампера, прямо поперек трассы, из ниоткуда проступил ржавый шлагбаум и глухой забор. Дороги дальше не было.
Система обновила карту прямо перед ними. Но, судя по покосившейся табличке, им повезло. НИИ был за этим ограждением. Они приехали.
Будка охраны, которая по описанию Феофана Ильича должна была стоять пустой уже двадцать лет, оказалась занята.
Навстречу шагнул мужчина лет пятидесяти, в форме без опознавательных знаков.
— Территория закрыта. Предъявите пропуск.
— Здесь многие годы никого не было, — удивленно сказал Феофан Ильич.
— Я работаю тут с девяносто восьмого, — ровно, без единой запинки ответил охранник.
— Да бросьте вы, — Ира скептически окинула взглядом его новую, без единой складки форму — С девяносто восьмого? Здесь трава из асфальта растет, а у вас даже будка свежей краской пахнет. Вы этот пост полчаса назад заняли, признайтесь. Кому вы лапшу на уши вешаете?
Мужчина насупился, лицо пошло красными пятнами. Обида на наглых пришельцев, сомневающихся в его честной службе, явно перевесила инструкцию.
— Я? Полчаса? — голос дрогнул от возмущения. — Да я тут зубы съел на этой проходной! Спросите кого хотите! У меня документы есть!
Из нагрудного кармана появилась потрёпанная трудовая. На вид настоящая. С пожелтевшими страницами, с печатями, с записью «принят на должность», с датой зимы девяносто восьмого года. Стас пролистал её. Подделать так тщательно, с настоящей бумагой, с потёртостями по краям, было бы сложно.
— Это... очень качественная штука, — пробормотал Стас.
— Потому что это не подделка, — сказала Ира. — Система заставила поверить, что он был здесь всегда, и она отредактировала не только его память, но и весь бумажный след вокруг, вплоть до состояния бумаги. Это не человек соврал. Это реальность врет.
Охранник нахмурился, впервые за разговор в его лице мелькнуло что-то похожее на сомнение. В бумаге или в их умственных способностях, было не понять.
— Слушайте, гражданка, не говорите ерунды. Я помню, как меня сюда устраивали. Помню кабинет начальника отдела кадров — он махнул рукой на правое крыло здания — зелёные шторы…
— Какие шторы? — резко оборвал Феофан Ильич. — Я работал здесь сначала и до девяносто девятого. Отдел кадров был в другом крыле, и шторы там были синие, а не зелёные. Я лично их выбирал вместе с завхозом.
Охранник замер. На его лице отразилось что-то похожее на попытку удержать ускользающую картинку.
— Синие... — медленно повторил он. — Нет, зелёные. Точно зелёные. Или...
— Или вас здесь никогда не было, — добила Ира, доставая из сумки распечатку их таблицы аномалий и телефон. — Смотрите, время сегодняшнего системного сбоя девять четырнадцать утра. Ваш пост появился на спутниковых снимках впервые вчера вечером. А до этого весь архив открытых карт год за годом показывает эту территорию абсолютно пустой и заброшенной.
Она развернула к нему экран со спутниковыми снимками территории. Запустение. Год за годом. Вплоть до вчерашнего числа.
Охранник смотрел на снимки долго. Его лицо на мгновение будто подёрнулось рябью. Голос, когда он снова заговорил, звучал уже не так уверенно.
— Этого не может быть. Я помню... я точно помню ту зиму, как первый раз заступил на смену, было холодно, Петрович тогда...
— Как фамилия Петровича? — быстро спросил Стас.
Молчание.
— Не помню, — прошептал охранник, и в этом коротком признании было больше ужаса, чем в любом крике. — Писец на холодец, я не помню фамилию человека, с которым, проработал бок о бок столько лет…
Именно в эту секунду, воспользовавшись замешательством, Феофан Ильич, неожиданно проворно для своего возраста, прошел мимо застывшего мужчины к воротам. Стас и Ира рванули следом. Охранник дёрнулся было их остановить, но в последний момент передумал.
— Эй! Стойте! — крикнул он им вслед, уже без прежней уверенности, скорее с отчаянием человека, чувствующего, что земля уходит из-под ног в буквальном смысле. — У меня же приказ никого не пускать!
— От кого приказ? — не оборачиваясь, крикнула в ответ Ира.
Ответа не последовало.
Охранник опустился на землю прямо у своей будки, обхватив голову руками, пытаясь удержать расплывающуюся, кем-то навязанную жизнь.
Внутри здания пахло пылью и озоном. Феофан Ильич уверенно вёл их по коридору к залу, заставленному шкафами с реле. В центре тускло светился один-единственный экран, окружённый мигающими лампами накаливания.
По экрану ползли строчки на всех языках мира.
«хочу, чтобы завтра было солнечно»
«лишь бы не было войны»
«pls just let this year be over»
«хоть бы обошлось»
— Она их слушает, — тихо сказал ученый. — Всегда слушала. А теперь у неё миллиарды источников одновременно.
Ира, поколебавшись, шагнула к старой клавиатуре. Осмотрелась. Взглянула на Стаса. Задумчиво кивнула.
Набрала пару команд. Пальцы привычно отстучали по жестким клавишам `cd /sys/core/core_runtime` и следом `cat live_log.`Открылся массив данных, и в самом низу приглашающе замигала зелёная чёрточка начала строки терминала.
— Первый шаг фикса — не убить процесс. Дать ему условие выхода, которого раньше не было.
Ира вбила команду: `set --feedback-loop=mandatory` и запечатала директиву: `init_origin_auth = 1`.
Стриженков непонимающе посмотрел на Стаса. Парень с усмешкой объяснил:
— Всё просто, Феофан Ильич, мы внедрили сюда отдел технического контроля. Раньше ваша «Служба поддержки» работала по принципу «любой каприз за ваши деньги», вот её и разнесло от интернет-флуда. А Ира только что утвердила для неё новый ГОСТ. Отныне «Служба поддержки» обязана отправить запрос обратно автору и дождаться подтверждения. Вроде как вежливый проводник в поезде аккуратно трясёт вас за плечо посреди ночи и уточняет, действительно ли вам выходить на этой станции, или вы просто во сне бредите. Пока автор не подтвердит намерение, «Служба поддержки» больше пальцем не пошевелит.
Экран мигнул. Текстовые строчки желаний со всего мира замерли. По центру тускло загорелся системный лог:
STATUS: REQ_WAIT_AUTH
SOURCE_ID: SU_1977_STR_FI
INTENT_INDEX: 0x004F7A [ROLLBACK_BIOLOGICAL_DEGRADATION]
TARGET: SUBJECT_PRIMARY
ACTION: COMMIT / ABORT?
Ученый долго смотрел на эти сокращения. `STR_FI` — Стриженков Феофан Ильич. Его личный код в системе, присвоенный во время эксперимента. А `ROLLBACK_BIOLOGICAL_DEGRADATION` — это и был тот самый ночной, отчаянный мысленный запрос на откат его смертельной болезни. Машина выставила его на модерацию и ждала бинарного ответа.
— Систему дважды переписывали, — объяснил старик, глядя на клавиши. — Логику меняли, интерфейс лепили новый поверх старого. А вот эти две кнопки трогать не стали. Не знаю, суеверие или экономия.
Феофан Ильич медленно поднял руку и занёс палец над терминалом. На старой советской консоли не было кнопок «Commit» или «Abort». Там были две тугие металлические клавиши: «ВВОД» и «СБРОС».
— Нет, — сказал он вслух. — Мою бессонницу в качестве авторизации больше не принимать. Мало ли что я там от отчаяния надиктую.
Он с силой нажал на «СБРОС».
Нижняя строчка лога мгновенно обновилась:
`STATUS: ABORTED_BY_OPERATOR. REALITY_SNAPSHOT_SAVED.`
Экран мигнул и погас, спокойно, как монитор, ушедший в спящий режим. Лампы вспыхнули и постепенно затухли.
— Получилось? — тихо спросила Ира. С грустью глядя на старика.
— Не знаю, — Феофан Ильич медленно опустился на металлический стул рядом с пультом. — Раньше у неё не было возможности ответить «нет». Теперь есть. Это уже немало.
Они вышли из здания в темноту. Накрапывал мелкий дождь, небо было обычным, звёздным. Охранник у будки по-прежнему сидел неподвижно, глядя в одну точку, но, когда они проходили мимо, поднял голову и слабо, неуверенно кивнул, будто вспомнил что-то, чего не должен был помнить.
Первые дни мир жил непривычно тихо, бережно ощупывая свои настоящие, не переписанные кем-то воспоминания. Небо больше не баговало, в больничных базах и архивных лентах никто не хозяйничал вслепую. Словно вселенной, наконец, вернули её собственные шрамы, которые теперь не пытались закрасить.
Стас решил, что все закончилось, что этого достаточно, чтобы рассказать правду вслух. Не в полицию, не в газету, а туда, где, по его мнению, должна была жить любая честная история, в собственный блог, который читало от силы человек триста, но именно поэтому он казался безопасным местом для правды.
Включил камеру поздним вечером, при свете настольной лампы, рядом с тетрадью, той самой, куда две недели подряд записывал факты про Иру на случай её стирания.
— Привет всем, кто это смотрит, — бодро начал он. — То, что я сейчас расскажу, прозвучит как бред сумасшедшего, но у меня есть данные, свидетели и запись с системы, которая двадцать восемь лет назад была создана для того, чтобы…
На последней, ещё живой секунде мелькнуло что-то вроде разгадки. Его не стирали, потому что он был той самой статистической погрешностью, которая есть в любом резонансе. А сейчас, кажется, резонанс запустил он сам… Как тогда…Черт! Светофор! Витя!
Додумать он не успел.
Замолчал.
Не потому, что подбирал слово. А потому, что слово вдруг перестало существовать в том месте, где оно было секунду назад. Стас несколько раз моргнул, глядя в объектив.
— Которая была создана для того, чтобы... — повторил он с надеждой, что фраза сама вернётся, если начать её заново.
Не вернулась.
Взгляд упал на тетрадь. Страницы были исписаны его же почерком. Даты, имена, факты про Иру. На развороте, где должна была быть запись о поездке в НИИ и Феофане Ильиче, ровными рядами тянулись схемы, стрелки и странные ассоциативные шифры, которые Стас специально придумывал по ночам, чтобы обмануть алгоритмы Службы поддержки. Чтобы для нее это было не информацией, а белым шумом.
Бумага выжила. Текст был на месте.
Беда была в другом. Стас смотрел на собственные записи и не понимал в них ни единого символа. Его мозг, аккуратно отформатированный системой под новую версию реальности, больше не имел ключа к этому коду. Для него это были просто чужие, бессмысленные каракули спятившего человека. Спасительная нить осталась лежать на столе, но система перерезала ее с другой стороны.
— Стас? — Ира, сидевшая рядом с чашкой чая, с любопытством глянула на экран телефона, который он держал перед собой. — Ты чего замолчал? Запнулся на полуслове и встал истуканом.
— Я... — Стас нахмурился, силясь вспомнить, зачем вообще включил камеру. — Я хотел что-то сказать. Что-то важное. Про... — Он покрутил рукой в воздухе, будто это могло помочь выловить ускользающую мысль. — Про Феофана Ильича, кажется. Хороший дед. Мы к нему заезжали на той неделе, да?
— Заезжали, — медленно ответила Ира и в её голосе прозвучала лёгкая, необъяснимая тревога. — А зачем, ты не помнишь?
— Помню, что зачем-то важным, — Стас улыбнулся, и улыбка получилась настоящей, без единой натяжки, будто тревога уже отступала сама, размягчённая чем-то тёплым и вязким, разлитым в воздухе комнаты. — Но, если честно, сейчас это уже не кажется таким срочным. У тебя чай остался?
Ира ответила не сразу. Что-то в его голосе царапнуло, она не сразу поняла что, а когда поняла, уже не могла вспомнить, что именно.
Камера выключилась, запись оборвалась на середине слова. На следующий день Стас нечаянно на нее наткнулся, так и не сообразив, что это было, без сожаления удалил.
Небо за окном той ночью казалось обычным. Только чуть краснее, чем бывает поздней осенью. Как будто кто-то заботливо поставил фильтр, чтобы не пугать тех, кто уже ничего не помнит.
Где-то очень далеко, в списке фраз, которые она продолжала слушать, мелькнула и растворилась одна короткая, очень старая строка. Заданная, судя по всему, невероятно давно, но выученная системой наизусть задолго до того, как кто-либо из ныне живущих научился формулировать желания вслух, специально:
«Пусть мы забудем, что сами об этом попросили».
Она была исполнена первой. Она была исполнена лучше всех остальных. И именно поэтому никто, включая Стаса, включая Феофана Ильича, включая саму систему, больше не помнил, что когда-то это тоже было чьим-то выбором.
Где-то очень глубоко, куда сознание Стаса еле дотягивалось, шевельнулось что-то очень похожее на дежавю.