За две недели до Нового года, ровно 30 декабря, Григорий Сергеевич получил анонимное письмо. Оно было подсунуто в дверной косяк его квартиры. Вырезанные из журнала буквы гласили: «Ровно в 23:55 вам конец. Ваше прошлое настигнет вас». Бумага пахла старой книжной пылью и слабым миндалём — запахом, от которого у него похолодело внутри. Он прожил жизнь тихо, торгуя старинными часами, и не мог представить, кому понадобилось его запугивать.
Вместо того чтобы звонить в полицию, Григорий Сергеевич, человек педантичный, решил обезопасить себя. Он заперся в своей квартире на восьмом этаже, закрыл все замки и задвинул все засовы. Ровно в 23:45 он стоял в центре гостиной, подальше от окон и балконной двери. Он отключил интернет, домофон и даже автоматы в прихожей, погрузив квартиру в темноту и тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем его коллекции. Мир должен был остаться снаружи.
В 23:55 ничего не произошло. Ни щелчка замка, ни звонка телефона, ни скрипа за окном. Он ждал. Пять минут, десять. Напряжение начало медленно сменяться раздражением и стыдливым облегчением. Глупая, дурацкая шутка. С тяжелым вздохом он наконец подошёл к балконной двери, открыл и шагнул на застеклённую лоджию, чтобы вдохнуть морозного воздуха и остудить голову. Прямо под ним, на уровне пятого этажа, рабочие для новогоднего оформления ещё днём натянули широкую сетку для гирлянд — почти невидимую в темноте и крепкую.
И тут это случилось.
Из открытого окна квартиры этажом ниже, где жил его сосед Степан, вырвался звук. Это была старая, потрескавшаяся от времени магнитофонная запись женского голоса, зазвучавшая на немыслимой громкости. Голос пел колыбельную. Ту самую, которую Григорий Сергеевич не слышал тридцать лет и узнал бы среди тысяч других. Голос его умершей жены.
От этого леденящего душу эха прошлого Григорий Сергеевич вздрогнул всем телом, невольно отпрянул. Пятка угодила на забытый в углу лоджии поддон от старого цветочного горшка. Он поскользнулся, беспомощно взмахнул руками и, перевалившись через невысокое ограждение, полетел вниз.
Упругая сетка, натянутая диагональю, поймала его, как батут. С треском оборвав пару креплений, она таки сумела смягчить падение. Мужчина отделался испугом, вывихом запястья и несколькими ссадинами. Едва он, стеная, попытался приподняться, как с лоджии этажом выше, с того же балкона, откуда вырвался звук, на провисшую сетку рядом с ним с глухим ударом рухнул тяжёлый старый радиоприёмник «Спидола». Если бы Григорий Сергеевич инстинктивно не увернулся, удар пришёлся бы прямо ему в голову.
На его крики возмущения на соседнюю лоджию выбежал Степан. Сосед снизу был не просто бледен — он выглядел раздавленным, будто видел призрака.
— Как Вы? — хрипел он, безумно глядя то на Григория в сетке, то на приёмник. — Я нечаянно! Она сама… Голос… Я не трогал её! — Он, запинаясь, показал внутрь квартиры, на новенькую «умную» колонку, стоявшую на подоконнике в гостиной.
Прибывшие сотрудники МЧС сняли Григория Сергеевича с сетки. Когда Скорая уехала, а доблестная полиция уже собиралась получить объяснение от него и Степана по факту инцидента, тихий, дрожащий, детский голос остановил всех.
Это был внук Степана, десятилетний Алёша.
— Это я всё сделал. Я отправил письмо. Я всё настроил.
Оказалось, три недели назад, наводя порядок на антресолях, Алёша нашёл запылённую картонную коробку с надписью «Лена». Там были письма, фотографии и старая кассета. На пожелтевшем фото был молодой Григорий Сергеевич с женщиной, удивительно похожей на его покойную бабушку, портрет которой висел в гостиной. В письмах упоминался «наш малыш», но ребёнок на других фото был незнаком.
Алёша, складывая пазл из обрывков разговоров писем и фото, пришёл к выводу: Григорий Сергеевич — тот самый мужчина из прошлого его бабушки Лены, сестры Степана. Значит, он — его потерянный пра-дядя или почти дед! А Степан, его дед, скрывает эту родственную связь из-за вражды.
Мальчик решил их примирить самым радикальным способом — заставить столкнуться лицом к лицу с общим призраком. Это он, взяв старый журнал, составил письмо и подсунул его. Это он в расчетное время выключил автомат в общем щитке, чтобы вызвать у Григория чувство уязвимости.
Кассету он отнёс другу-старшекласснику, увлекающемуся ретро-техникой, и тот помог оцифровать запись. А потом, когда Степан попросил помочь подключить новую «умную» колонку, Алёша блестяще сыграл свою роль. «Дед, смотри, как громко она может орать!» — крикнул он, выкручивая ползунок громкости в приложении на телефоне до упора. И пока Степан морщился, отдавая команды голосом, Алёша ловкими пальцами в том же приложении поставил будильник на 23:55, привязав к нему загруженный файл с колыбельной. Всё было готово.
Его план был по- детски жесток и наивен: напугать обоих до полусмерти голосом из прошлого, чтобы они, столкнувшись с необъяснимым, вынуждены были говорить, кричать, объясняться — и наконец раскрыть ему, Алёше, правду. Он надеялся, что из этого хаоса родится примирение. Падение «Спидолы» стало страшной случайностью — Степан, услышав внезапно рванувший из колонки голос сестры, в ужасе отпрянул, задел плечом этажерку на застеклённой лоджии, и тяжёлый приёмник полетел вниз.
В квартире, залитой светом люстры и луны, воцарилась тишина. Степан, не поднимая глаз, начал говорить.
Да, Григорий Сергеевич был когда-то женат на его сестре Лене. Поссорились из-за наследства, крепко.
— Лена… твоя бабушка… Она умерла молодой. — Он кивнул на Григория. — Они были женаты. Очень давно. Поссорились из-за денег, из-за квартиры… Глупости. Она уехала. Я был зол на него. Считал, что он виноват.
Григорий Сергеевич молча кивнул, его глаза были прикованы к столу.
— А потом… — голос Степана сорвался. — Потом она встретила другого. Родила дочку. Твою маму, Алёш. Но её жизнь не сложилась… Когда случилась та авария… я забрал тебя к себе. Ты — все, что у меня осталось.
Он посмотрел на Григория, и в его взгляде уже не было злобы, только усталость.
— А он… Он всё искал её. Просил прощения. А я… я не передавал. Говорил, что она не хочет его видеть. Из злости. Из глупой, детской злости.
Григорий Сергеевич медленно поднял голову. Он смотрел не на Степана, а на Алёшу.
— Значит, ты… ты Ленин внук, — он произнёс это с таким благоговением, будто нашёл потерянную реликвию. — У меня… у нас с ней не было детей. Я не знал, что у неё потом… появилась дочь.
Григорий Сергеевич смотрел на бледного, трясущегося мальчика, который ради призрачного шанса обрести семью затеял эту опасную мистификацию. Он посмотрел на Степана — того самого молодого, вспыльчивого мужчину, каким знал его, теперь состарившегося, сгорбленного под тяжестью той же, никчемной обиды.
— Ты почти прав, — тихо, хрипло сказал Григорий Сергеевич Алёше, игнорируя боль в руке. — Прошлое действительно настигло. Оно всегда где-то рядом тикает, как мои часы. Пора дать ему наконец сказать последнее слово и замолчать.
Когда далёкие городские часы пробили полночь, они сидели в той самой квартире за одним столом — антиквар с перевязанной рукой, его давний недруг и мальчик, который оказался мудрее их обоих, связав их общей болью. За окном, в морозной тишине, падал снег, и эхо колыбельной навсегда растворилось в звуках нового года, который они наконец-то встречали не как враги, а как семья, найденная в результате «несчастного случая», случившегося ровно по расписанию.