В году тридцатом от Рождества того самого мальчика из Назарета, которого к тому времени давно разжаловали из богов в удачный маркетинговый архетип, Земля перестала быть твердью. Она стала Великим Гидрогелем — единым дышащим организмом, планетарным желе цвета остывшего неба.
Бывшие материки теперь плавали в нем архипелагами дрожащего кварца. Океаны не высохли, они просто впитались в поры планеты, став ее лимфой. Вместо дождя с небес падала роса воспоминаний — микроскопические капли чужих снов, которые Гидрогель выдыхал по утрам, и люди ловили их сетями из лунного света, чтобы заваривать вместо чая. Сама почва исчезла. Корни пшеницы больше не искали червей; они прорастали прямо сквозь прозрачную плоть мира, питаясь чистой информацией. Пшеница давала колосья из оптоволокна, а на вкус зерно напоминало детское удивление.
Нужны ли крестьяне? О, это самый горький анекдот тридцать первого века. Последнего настоящего крестьянина звали Тимофей. Он умер четыреста лет назад где-то под Рязанью, которая теперь была лишь теплым восходящим потоком внутри Гидрогеля. Его похоронили в свинцовом гробу, потому что только свинец мог удержать его душу от немедленной оцифровки.
Крестьянин как пахарь мертв. Но Крестьянин как метафора стал главным божеством эпохи. Люди поняли: тот, кто сеет хлеб в грязи, обладает абсолютной властью над временем. Ему плевать на сингулярность, пока не взойдет рожь. Поэтому крестьянство стало самой элитарной кастой. Миллиардеры платят состояния за право час стоять босыми ногами на единственном сохранившемся в Солнечной системе кубометре настоящей глины, который хранится в Храме Искусственного Пота на орбите Юпитера. Они пытаются вспомнить, каково это — иметь мозоли. Мозоль в 3000 году — высший статусный символ, доказательство того, что ты хоть на мгновение соприкоснулся с неподдельным сопротивлением материи. А настоящие урожаи растит безмолвная паутина нейросетей, вплетенная в поры планеты. Людям осталась лишь эстетика первородного труда.
Люди — аватары? Нет. Люди — это призраки собственных отражений. Когда Гидрогель поглотил серверы старого интернета, он научился считывать коллективное бессознательное. Теперь каждый человек при рождении получает свою Тень-двойника. Это идеальный слепок твоей личности, очищенный от лени, страха смерти и дурных запахов. Физическое тело осталось рудиментом — мягким, уязвимым мешком с костями, который стыдно показывать в приличном обществе. Оно спит в коконах из биолюминесцентных водорослей, подключенное к капельницам с синтетическим мелатонином.
А живут люди в сети, используя свои идеальные Тени-аватары. У этих Теней нет позвоночника, поэтому они никогда не сутулятся. У них нет аппендикса, поэтому они не знают приступов иррациональной боли. Настоящий же человек превратился в тихий придаток, в спящую принцессу, чей сон обеспечивает блеск ее цифрового двойника на балах чистого кода. Если связь обрывается, аватар рассыпается цифровым песком, а проснувшийся человек обнаруживает, что забыл, как пользоваться собственным языком, и может только мычать, пугая сиделок своей пугающей телесностью.
И нужны ли клоны великих? Они не просто нужны. Они — главный экспортный товар Земли-Гидрогеля. Но это не генетические копии. Клонировать мясо было бы слишком примитивно. Инженеры Эпохи Желе берут информационный геном гения. Они воссоздают Достоевского. В прозрачных сотах Гидрогеля формируется его сущность — клубок липких, темных, невыносимых противоречий.
Современному миру отчаянно нужен Федор Михайлович. Потому что мир стал стерильным. Преступление без наказания, красота без содрогания, гармония без слезинки ребенка — все это превратило человечество в сладкий, но безвкусный мармелад.
Поэтому клона-Достоевского (который выглядит как пульсирующее грозовое облако) выпускают в социум. И он начинает делать то, для чего был создан: страдать за всех. Он бродит по залам из янтарного стекла и вкладывает в головы людей мысль о том, что Бога нет, а если Его нет, то им всем завтра умирать от экзистенциальной пустоты. Он заставляет биржевых маклеров чувствовать липкий ужас перед совершенным когда-то, сто лет назад, мелким предательством. Он пишет новый роман прямо в толще Гидрогеля, и там, где проплывает его вдохновение, гель мутнеет, становясь похожим на заплесневелый сыр. После каждого такого «выхода в свет» клон сгорает изнутри от собственной тьмы. Его утилизируют, а человечество еще двести лет лечится от внезапной способности краснеть и испытывать совесть. Сейчас очередь стоит на клон-Чехова, чтобы напомнить людям, как скучно жить, когда у тебя есть всё, и на клон-Пушкина, чья задача — снова научить людей убивать друг друга ради одного острого слова.
Технологии 3000 года решили проблему голода, болезней и смерти. Они победили энтропию. Но взамен они создали одну гигантскую, вселенскую амебу.
Иногда глубокой ночью, когда миллиарды спящих тел в своих коконах видят одинаковые сны, транслируемые для их дневных аватаров, Великий Гидрогель вдруг тяжело вздыхает.По его прозрачной поверхности проходит судорога. Это просыпается память той самой настоящей земли — сухой, пыльной, каменистой. Планете снится, что она снова твердая. Что по ней идет босой мужик с сохой. Что грязь налипает ему на сапоги, делая их тяжелыми. И эта тяжесть — единственное, что спасает человека от падения в бездну собственного бессмертия.