Прохор Петрович, пожилой писатель-прозаик, прогуливался по пасмурному Петербургу.
Промозглый поток пробирал плохонькое пальто, принося попеременные приступы простудного покашливания. Прохожие пробирались по проспекту, понуро пряча подбородки под приподнятые пелерины. Прозаик петлял переулками, припоминая перипетии полузабытых приключений, покуда подле парадной почившего Принца-Провидца перед ним предстал приятель, преинтереснейший поэт-песенник Пал Палыч, по прозвищу «Попугай».
— Приветствую, Проша! — провозгласил поэт, поправляя пенсне, поблёскивающее поверх переносицы. — Почто покинул просветлённое перо? Променадствуешь?
— Прогуливаюсь, — порывисто поддакнул Прохор Петрович. — Погода, правда, прескверная… прямо пустыня полярная.
— Плюнь! Пойдём почтим присутствием паб. Приличный! Переждём поднадоевшую промозглость.
— Пожалуй, — писатель передёрнул плечами.
Приятели пошли, попирая подошвами подмёрзшие пивные пробки.
Паб «Палкино подворье», признаться, представлял прохладное полуподвальное пространство, пропахшее перегаром, пряным портвейном, пережаренными потрошками. Прохор, перешагивая порог, приметил подозрительное поскрипывание половиц. Павел, по-свойски поприветствовав подавальщика, потребовал пива, портвейна, потом — подкрепительной перцовки. Поэт, пространно перечисляя преимущества петроградского пойла, поспешил произвести платёж. Прозаик попросил попроще: «Подавай, пожалуйста, пенное». Подавальщик принёс пару пенных полулитров.
Пока приятели попивали посредственное пиво, поблизости проявился посторонний: плюгавый пройдоха при пыльном портфеле, приспущенных подтяжках, перекошенном профиле, при прилепленных пейсах. Прошмыгнув промеж публики, прошептал:
— Прошу прощения, премногоуважаемые посетители! Пров Перезвонов, приват-профессор петербургского политехнического. Предлагаю подлинник Пабло Пикассо постимпрессионистского периода. Пожалуйста-с, пастель. Пять подтверждающих подписей присутствуют.
«Профессор» поддал портфелем прямо по пивным подставкам...
Поэт поперхнулся;
Прохор Петрович полубредово приподнял пожухлый пергамент: прелестная пастушка, представленная пастозными пятнами пурпурного перламутра, пасла пятнистых поросят. Под пасторалью подпись: «П. Пупкинъ. Парижъ».
— П… Пупкин, простите? — переспросил поддавший Пал Палыч. — Прескверная память. Предлагалась подпись Пабло Пикассо, правильно?
Перезвонов потешно поёрзал, поправил пробор.
— Прошу простить! Перепутал. Презабавнейшее произведение! Просто понимаете… Пожалуй, предложу последнюю прусскую пробу, подлинность подтверждается…
— Подонок! — подался подавальщик, подступив поближе. — Проваливай, прощелыга!
Прохвост попытался проскользнуть под прилавок, получил половником по пояснице, после последовал пинок по почкам.
Перезвонов, подобрав попорченные принадлежности, припустил прочь, причитая про поруганную простоту портовых приёмов. Публика прыснула. Попутчики просмеялись, потом попросили подавальщика продлить пиршество.
Поэт подхватил пластинку, пристроил плечистый патефон, призвав прозаика: «Пляшем!» Прохор Петрович поначалу поотнекивался, потом по-мальчишечьи поддался подзуживанию!
Плясали почти прилично: полуприседая, припевая. Павел продемонстрировал походный песенник: «Покидаем причал, пароход приплывает последний…» Припев предательски позабылся, приятель принялся посвистывать повторяющиеся партии. Писатель притопывал, порываясь продекламировать прозку про полуденные переживания.
Потом подошёл подавальщик, потребовав прекратить праздник: «Посетители пожаловались, потолок подозрительно потрескивает, пора подуспокоиться!» Приятели понуро подчинились. После покинули прелый полуподвал.
Перронная прохлада приняла помятых посетителей. Пульс прыгал под простывшей плотью.
Пал Палыч предложил: «Пойдём-ка проведаем портниху Прасковью. Попросим приютца». Предложение пленило… Продрогший прозаик пробормотал поддакивающе.
Побрели по Петроградской, по периметру переулка, пережидая пресильные порывы. Под полуаркой приткнулся приземистый портик, полуоблупленная притолока. Позвонили, покричали. Прасковья Прокофьевна, полноватая приветливая портниха, приоткрыла. Пропустила, приговаривая: «Пьянчужки повылазили!»
Прихожая привычно пахла печёночным пирогом, подсолнечниками, прошлогодней пряностью (петрушкой? полынью?..). Пузатый патефон притих, портрет Пушкина покосился. По-дружески подала прохладный портвейн «Пинташ». Поэт подрядился продекламировать приукрашенную песнь про приключения приятелей, про подделку Пикассо. Портниха, периодически посмеиваясь, по-простому принялась подшивать прорванную полу пальтишка Проши Петровича. Писатель прослезился: «Прелестная покровительница, почтенная! Примите признательность!» Павел подсунул под пирог пятихаточку.
После посиделок поэт призвал портниху простить прошлые прегрешения. Потом попотчевал присказками про поручиков, продажных попов, падающие планиды, португальских попугаев… Приближалась полнотелая полночь.
Провожаемый Прохор Петрович попрощался, плёво пообещал прекратить пить, приступить продумывать «позвоночник» повести. Простившись, побрёл по продуваемому проспекту, перебирая прозаические подходы. Получалось паскудно плохо.
Под полпятого прояснилось: пьянство препятствует писанию приличных произведений, понуждая прокрустово подгонять полноту пережитого под примитивные построения. Предельное посрамление.