Виктор очень устал: он целый год в поте лица крутил баранку в такси. И, конечно, заслужил культурный отдых: солнце, море, пляж и любимое пиво. Только с ним у Виктора складывались идеальные отношения. Оно даже шипело мило, по его мнению. Пиво не перечило, не просило денег на новую сумку и не капризничало из-за сквозняка. Пиво просто было. Тёплое, чуть горьковатое, знакомое до каждой ноты хмеля в послевкусии. И пока оно медленно текло по горлу, а солнце плавило мысли в тягучую, липкую апатию, Виктор был почти счастлив. Он достиг дна — в самом хорошем смысле этого слова. Дна бутылки, дна отпуска, дна собственных ожиданий.
Он открыл третью. Или четвёртую? Пена, белая и обильная, хлестнула через край, залила пальцы и принялась растекаться по раскалённому песку узорами, похожими на кружева. А может, на карту неведомых земель. Виктор засмотрелся на это маленькое пивное извержение. И в этот самый миг небо накренилось, солнце ударило в темя тяжёлым медным гонгом, а море на горизонте поплыло и закружилось.
Он стал терять сознание, водная гладь перед глазами поплыла, и последнее, что явилось его взору, была она... Богиня с копной белокурых волос буквально родилась из пивной пены. Грациозная и прекрасная, она выплыла на берег с неземной лёгкостью, оставляя после себя россыпь жемчуга.
Жемчужины катились по мокрому песку, подпрыгивая, как бусины от лопнувших бус. Виктор попытался сфокусироваться на одной, но она расплывалась и двоилась. Так же двоилась и фигура перед ним. Прекрасная богиня с длинными ногами, тонкой талией и высокой грудью... Виктор отключился в полном блаженстве.
Ему снился прекрасный сон: его лицо, обожжённое солнцем, касалось не песка, а прохладного, влажного шёлка. Это были волосы нимфы. Она склонилась над ним, и в глазах её — цвета спокойной морской лагуны — плескалось бездонное сочувствие. Её пальцы, тонкие и прохладные, как капли родниковой воды, касались его висков, смывая липкий жар. Шёпот её был похож на шелест прибоя в раковине; он наполнял голову целительным гулом и обрывками слов, которые не складывались в предложения, но несли чистый смысл: «Отдых… покой… ты заслужил…».
Жаль, что этот сон не мог длиться вечно... Виктор ощутил сильные удары по щекам. Афродита усердно старалась привести его в чувство.
— Ну и дохлый ты, красавчик, — прохрипела она. Голос был не звенящим, как эхо в горном ущелье, а осипшим, будто от долгого крика на шумной вечеринке или в заводском цеху. — Солнышко припекает, а ты, как тюлень, на боку лежишь. Пиво-то хоть осталось, или всё в песок ушло?
Она шагнула ближе. Вместо аромата мифических садов от неё потянуло стойким запахом дешёвого кремового мыла из общественного душа и влажной ткани, которая долго не просыхала в тени.
Сияние вокруг волос погасло, обнажив мокрые пряди цвета выцветшего «Блондекса», тяжёлой массой упавших на плечи. Лёгкость сменилась тяжёлой, влажной поступью. Грация усталым движением провела ладонью по лицу, смахивая воду и соль.
Богиня стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него. Не с высоты Олимпа, а с высоты своего немалого роста, слегка свысока. От неё шёл пар в горячем воздухе.
Виктор моргнул, пытаясь вернуть себе прежний, совершенный образ. Но он ускользал, как та пена, впитываясь в песок. Вместо тонкого овала лица — округлые, добродушные щёки. Вместо осиной талии — солидный, мягкий объём, стянутый выцветшим синим купальником с обвисшими завязками. А на мизинце правой руки, сжатой в кулак на бедре, темнела кривая самодельная татуировка: «ЛЮБОВЬ» с сердечком вместо «О».
Это была уже не Афродита. Это была Рита.
Виктор медленно поднял руку и потёр щёку. Она действительно горела — и не только от солнца. Следы от шлепков, тяжёлых и деловитых, будто выбивали пыль из старого ковра, пульсировали на коже.
— Ты меня... била? — выдавил он. Голос скрипел, как несмазанная дверь.
— По щекам ладошками хлопала, — поправила Рита без тени смущения. — По науке. Чтобы сознание вернуть. А то лежал как бревно и улыбался чему-то, как дурак. Пугаешь людей.
Она тяжело опустилась на песок рядом с ним. Песок поддался с влажным вдохом. Вблизи Виктор разглядел детали: мелкие сосудики на загорелых ногах, ссадину на колене, заклеенную потёртым пластырем, облупившийся лак на ногтях. Ничего божественного. Обыкновенная, потрёпанная курортная жизнь.
— Так… Афродита? — повторил он, уже не столько утверждая, сколько проверяя, не сошёл ли он с ума окончательно.
Рита фыркнула, достала из недр купальника смятую пачку «Примы» и зажигалку в виде голого женского торса, у которого уже не горела одна грудь.
— Афродита, Геленджик, санаторий «Волна», двухместный номер, соседка — тётя Люда из Воронежа, храпит как трактор, — отбарабанила она, выпуская струйку едкого дыма. — Или просто Рита. Мне без разницы. Только не «Рита-Маргарита», ненавижу эту песню.
Она протянула ему пачку. Машинально он взял одну сигарету. Руки дрожали.
— Ты… из пены, — упорствовал Виктор, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли. Его взгляд упал на пустую бутылку, лежащую в лужице тёмного песка. — Я видел…
— Из пены, из моря, из ванной в номере, — отозвалась Рита, глядя куда-то в сторону причала, где грузились на катер туристы. — Главное — вовремя. А то бы тебя чайки заклевали или администраторша с шезлонгов деньги выудила за весь день. Ты давно тут валяешься?
Виктор пожал плечами. Время потеряло смысл.
— Не знаю. С утра, наверное.
— Вот. А пена, — она мотнула головой в сторону бутылки, — она, милок, вещь коварная. Красиво выходит, шипит, обещает веселье. А потом сдувается, и одна горечь остаётся. Всё как в жизни.
Она говорила с какой-то усталой, не требующей ответа уверенностью, будто зачитывала вслух давно известные ей аксиомы. Виктор молча затянулся. Дым, горький и едкий, прочистил голову лучше любых шлепков.
— А зачем ты меня… откачивала? — спросил он наконец.
Рита повернула к нему лицо. В её глазах, цвета мутного моря в пасмурный день, не было ни романтического интереса, ни корысти. Была лишь спокойная, почти профессиональная деловитость.
— Потому что мужики вы — народ пропащий. Один свалится, другой в море уйдёт, третий в запой. А нам потом разгребай. Да и жалко как-то. Видно же: не местный, приезжий, на своё горе тут отдыхаешь. Ну, и пиво жалко было. Пропадать добру.
Она встала, отряхнула песок с массивных бёдер. Купальник жался в складках.
— Ладно, Адонис мой всклокоченный. Можешь идти? Или донести тебя до тени?
И снова протянула руку. Ту самую, с татуировкой. Руку, которая только что била по щекам, а теперь предлагала помощь. Руку, в которой было больше настоящей, грубой человечности, чем во всей той шёлковой мифологии, что ему снилась.
Виктор посмотрел на эту руку, потом на её лицо — простое, уставшее, без намёка на божественность. И медленно, превозмогая головокружение и стыд, взял её.