Птичьи следы на свежевыпавшем снегу, вокруг ни души, морозный простор. Ваня медленно шагал по скрипучему белому ковру, играя в детектива.
— Кому принадлежат эти следы? — думал мальчик.
Сначала он решил, что это воробьи: небольшие, аккуратные отпечатки, оставленные прыжками. Но вот один след стал явно больше и чётче. «Сорока! — сообразил Ваня. — Она тут скакала, искала блестяшки». Он нагнулся, и правда — между отпечатками крыльев лежала потерянная пуговица от маминого пальто, синяя, как льдинка.
— О-о-откуда здесь пуговица?!
У Вани перехватило дыхание, глаза округлились. На мгновение он подумал, что почудилось, что этого просто не может быть. Но когда он взял находку в руки, все сомнения рассеялись: «Она точно мамина! Настоящая!»
Эту вещь он знал как свои пять пальцев. С кармана её любимого синего пальто, в котором она уходила в тот последний день. Пуговица была особенная — не простая пластмассовая, а фарфоровая, с ручной росписью: крохотная ветка рябины с двумя ягодками. Бабушка как-то сказала, что это фамильная вещица из старого сундука. Ваня помнил, как однажды, когда нитка ослабла, мама дала ему подержать пуговицу, пока искала иголку. Он тогда удивлялся, какой она была тёплой и гладкой, как странно мерцала рябинка под разным светом.
А теперь она лежала в его ладони, холодная и мокрая, но совершенно целая. Как она здесь оказалась? Мамино пальто должно было храниться в полицейском хранилище или его давно сдали в благотворительный фонд... Бабушка никогда об этом не говорила. В избе не осталось ни одной их вещи — бабушка убрала всё, твердя, что «нечего душу бередить».
Слёзы навернулись на глаза. Ваня дал слабину, хотя папа учил его, что мальчики не плачут. Отец теперь тоже жил только в воспоминаниях и на немногих старых снимках. Он советовал быть сильным, как дерево, что гнётся под ветром, но не ломается. Но сейчас Ваня чувствовал себя не деревом, а тонкой сосулькой, которая вот-вот сорвётся с крыши и разобьётся. Тёплые соленые капли покатились по щекам, оставляя на снегу перед валенками тёмные точки, будто следы от дождя. Мальчик всхлипнул, сжав пуговицу так крепко, что края её отпечатались на коже.
— Папа… Мама… — прошептал он сквозь слёзы. — Где вы?
Лес не ответил на зов, лишь тяжелая груда снега глухо упала с еловой ветки. Белоснежные просторы резали глаза чистотой и оглушали безмолвием. Но молчание было обманчивым. Ваня вытер лицо и взял себя в руки. Он посмотрел на следы сороки, уходящие в чащу. Это был уже не просто птичий след. Это была ниточка, за которую он должен был ухватиться.
Мальчик двинулся вперёд. Следы были чёткими: глубокие отпечатки лап с растопыренными пальцами, а между ними — бороздка от хвоста. Сорока петляла, останавливалась, что-то клевала, но общее направление было ясным — в сторону старой еловой рощи, туда, где лес становился гуще и сумрачнее.
Ваню затрясло в предвкушении. Он уже и не надеялся получить весточку от родителей, но теперь его манили азарт и неизвестность. Утопая по колено в глубоких сугробах, он продолжал путь. Если есть хоть один шанс — он обязан его использовать.
Сосны и ели смыкались над головой, превращая день в синеватый зимний сумрак. Воздух стал тише и холоднее, словно вымороженный. Каждый звук — хруст ветки, собственное тяжёлое дыхание — отдавался в этой ледяной колоннаде гулко и одиноко.
И тут он заметил перемену. К сорокиным следам присоединились другие. Не птичьи. Человеческие. Сначала это был всего один отпечаток — небольшой, аккуратный след валенка, явно не взрослого. Он шёл рядом с сорокой, то пересекая её путь, то следуя параллельно. Ваня замер. Кто ещё мог забрести в такую глушь?
Сердце застучало чаще. Он двинулся быстрее, уже не следя за птицей, а вглядываясь в загадочные отпечатки. Их становилось всё больше. Они привели его к огромному валуну, наполовину вросшему в землю. Камень был испещрён трещинами и порос тёмным лишайником. Здесь следы закружились — сорока явно кружила тут долго. Ваня обошёл валун и в расщелине у подножия увидел изрытый снег.
Он упал на колени и разгрёб снег у входа. Внутри, в сухом каменном кармане, лежало несколько предметов: промокший, истлевший клочок синей ткани, смятая алюминиевая кружка, обгорелый кусок ремня от рюкзака и несколько пустых обёрток от шоколада «Мишка на Севере».
Страха не было. Была только леденящая, кристально ясная пустота. Ваня коснулся ткани — она рассыпалась в синюю пыль. Это была правда — жестокая и окончательная. Он не нашёл здесь живых. Он нашёл конец.
Слёз больше не осталось. Холод внутри стал таким же плотным, как этот камень. Мальчик молча засыпал расщелину снегом и утрамбовал его ладонью. Пусть это будет их каменная колыбель.
Когда он поднялся, взгляд упал на следы, уходящие от валуна дальше в чащу. Те же детские валенки. Теперь он шёл за ними не с надеждой, а с благоговением. Эти следы вели не к смерти. Они вели от неё.
Они вывели его на поляну, залитую слабым зимним светом. Там стояли снежные фигуры. Не обычные снеговики, а ледяные изваяния: сидящая женщина, склонившая голову, и мужчина, положивший руку ей на плечо. А между ними — маленькая фигурка ребёнка. В их позах была такая знакомая нежность, которую Ваня видел только на старых фотографиях.
За фигурами, у подножия старой сосны, он нашёл тайник, укрытый корой. Внутри, на мху, лежали вещи: мамин полевой дневник в кожаной обложке, папин складной нож и игрушечный деревянный самолётик. Тот самый, который отец мастерил долгими зимними вечерами.
Рядом лежала записка в полиэтилене. Ваня развернул её дрожащими руками:
«Кто бы ты ни был, нашедший это... эти вещи принадлежали хорошим людям, которых мы нашли слишком поздно. Мы не могли оставить их на дороге. Лес — не музей, но он может быть храмом. Мы приходим сюда, чтобы помнить. Если ты их сын... знай, что они любили тебя до последнего вздоха. Не ищи нас. Ищи себя в их памяти. Лесник Иван и его дочь Аня».
Ваня сел на снег, не чувствуя холода. Это были слёзы облегчения. Он нашёл свидетелей — людей, которые сохранили память не для отчётов, а для него. Мальчик понял: он не одинок. Его горе подхватили и понесли дальше незнакомые руки. А сорока-воровка оказалась связной, указавшей путь от безликой утраты к этому месту покоя.
Он взял дневник, нож и самолётик, не трогая снежные фигуры.
— Спасибо, — прошептал он лесу и невидимым хранителям. — Спасибо, что сберегли.
Ваня пошёл домой в наступающих сумерках. В его сумке было не горе, а наследство. Ответ на вопрос, как жить дальше. Тяжёлый, как дневник, острый, как нож, и светлый, как деревянный самолётик.
А высоко на сосне, сверкая глазом-бусиной, наблюдала за ним чёрно-белая птица. Миссия была выполнена. Послание доставлено.