Солнце было не просто светлым, оно было густым, как мёд. Оно стекало по стенам кухни, растягивалось по столу, липло к пальцам, когда она перебирала вишни в дуршлаге. Каждая ягода была прохладным твёрдым миром, наполненным тёмным, дремучим соком. Анна Ивановна поставила дуршлаг в раковину, и вода, ударяясь о металл, издавала звук, похожий на звон колокольчика, но не бронзового, а жестяного, домашнего.
Она вытерла руки о фартук, не глядя, движением, отточенным тысячами повторений. Фартук был из ситца в мелкий голубой цветочек, и на левом боку у него было едва заметное пятно от подсолнечного масла, впитавшееся в ткань много лет назад и ставшее её частью, как родинка на коже.
«Мне так много нужно тебе рассказать», — подумала она, глядя в окно. Мысль эта пришла не словами, а цельным, ясным и безмолвным чувством, переполнявшим грудь.
За окном, в обрамлении белой рамы, плясали в солнечном мареве тополиные пуховки. Они были похожи на летний снег, на белую беззвучную вьюгу. Одна из них, самая наглая и пушистая, залетела в приоткрытую форточку и уселась на край стола, рядом с гранёным стаканом, в котором чаинки медленно опускались на дно, выстраиваясь в причудливый узор.
Она не смахнула пух. Она наблюдала, как он трепещет от её дыхания. Это было письмо. Письмо от июня.
Рассказать. С чего начать? Начать с того, как пахнет земля после первого весеннего дождя? Не просто сыростью, нет. Это сложный запах. Пахнет темнотой, которая таяла под снегом, пахнут крошечные, невидимые глазу ростки, торопящиеся к свету, пахнет железом старых водопроводных труб, по которым бежит талая вода, пахнет детскими резиновыми сапогами, оставшимися в кладовке с прошлого года. Этот запах врывается в дом распахнутой настежь форточкой, и ты понимаешь: всё начинается заново. Всегда заново.
Она подошла к окну. Двор был пуст. Асфальт, прогретый за день, отдавал тепло, и над ним колыхался прозрачный, как желатин, воздух. Вот качели, покрашенные в синюю краску, которая давно облупилась и стала похожа на кожу змеи. На цепи, на самом верху, кто-то когда-то намотал старую нитку. Она разлохматилась и стала похожа на седой волос. Качели замерли. Они ждали.
Анна Ивановна помнила, как эти качели визжали. Пронзительно, по-детски. Это был звук, который резал вечерний воздух, как нож разрезает спелый арбуз. Визг смешивался со смехом, с криками: «Мама, смотри! Я лечу!». И она смотрела. Она стояла тут же, на этом балконе, облокотившись о ту же самую перилу, шершавую от многослойной краски. Она смотрела, как её дочь, Машенька, взлетает в небо, закинув голову, а рыжие волосы развеваются позади неё, как огненный шлейф. В те мгновения Маша была не ребенком, а существом из другого мира, существом, состоящим из ветра, смеха и безудержной радости. Она взлетала так высоко, что казалось, вот-вот перевернётся через перекладину и улетит в синеву, став еще одним облаком.
А потом Маша слезала с качелей, вся раскрасневшаяся, с горящими щеками, и бежала к ней, пахнущая потом, жевательной резинкой «Тутти-Фрутти» и чем-то третьим, неуловимым, что было запахом самого детства. Она хватала маму за руку, и её ладонь была горячей, липкой от конфеты. И Анна Ивановна, делая вид, что брезгует, сжимала эту маленькую, доверчивую руку, и сердце её таяло, как мороженое на солнце.
«Мне нужно тебе рассказать о ладонях, – думала она, глядя на свои руки, испещренные прожилками, как старые карты. – О том, как они меняются. Сначала они крошечные, пухлые, с ямочками на костяшках. Они не могут удержать почти ничего, только палец матери. Потом они становятся больше, шустрее, в царапинах и зелёнке. Они уже могут держать ложку, карандаш, мячик. Потом – книгу, сумку, руку любимого. А потом… Потом они становятся такими, как мои. Но внутри них, глубоко-глубоко, все еще живёт та самая, первая, маленькая ладонь, которая ищет мамину руку в темноте».
Темнота. Это ведь тоже важно. Рассказать о темноте, которая не страшная. О темноте летней дачи, когда за окном стрекочут кузнечики, и кажется, что весь мир состоит из этого стрекотания. Ты лежишь под байковым одеялом, даже летом под ним уютно, и слушаешь, как за стеной скрипит кровать, и слышен спокойный, мерный голос отца, читающего вслух. Ты не разбираешь слов, только мелодию. Это колыбельная не для ребёнка, а для самого дома, для ночи, для времени. И ты засыпаешь, а сквозь сон чувствуешь, как кто-то поправляет на тебе одеяло, и прикосновение это легкое, как крыло мотылька.
Она отошла от окна и подошла к этажерке. На полках стояли книги, но это были не просто книги. Это были кирпичики, из которых строился внутренний мир. Толстый том «Трех мушкетеров» с потертым корешком. Она помнила, как читала его при свете керосиновой лампы, потому что свет выключили, а до конца главы оставалось всего три страницы. Буквы плясали в жёлтом круге света, и она чувствовала себя не девочкой в пижаме, а гасконцем, едущим в Париж, и запах керосина смешивался с запахом пыли и пороха.
Рядом лежала тоненькая книжечка – сборник Цветаевой. Его ей подарила подруга, Катя, на шестнадцатилетие. На форзаце было написано корявым, взволнованным почерком: «Чтобы ты всегда летала!». И она летала. Строчки Цветаевой были не словами, а криком, порывом ветра, который рвал с земли и уносил куда-то ввысь, где было больно, светло и невыносимо прекрасно. Она читала их вслух, сидя на подоконнике своей комнаты, и казалось, что стекла вот-вот взорвутся от этой мощи.
А вот и детская энциклопедия, в десять томов. Том «Земля». Он пах старой бумагой и тайной. Она открыла его наугад. Страница о вулканах. Иллюстрация: разрез вулкана, как разрез торта. Магматическая камера, жерло. И она вспомнила не вулканы, а то, как они с отцом лепили из пластилина модель Этны. Отец был инженером, и он делал всё серьезно: каркас из проволоки, разные цвета пластилина для разных пород. А она, маленькая, сидела рядом и совала ему в руку куски пластилина, согретые в её ладони. И он брал их, и его большие, неуклюжие пальцы вдруг становились такими точными и нежными. Они лепили вместе, молча, и в комнате пахло пластилином и папиными папиросами «Беломорканал». Этот запах был запахом счастья. Запахом созидания.
«Мне нужно тебе рассказать о запахах, – думала она, закрывая энциклопедию. – Они – ключи. Запах мокрого асфальта – и ты снова бежишь босиком по лужам после грозы. Запах укропа – и ты на бабушкиной кухне, где она мнёт тесто для пирогов огромными, сильными руками. Запах школьного мела – и ты стоишь у доски, трясущейся от волнения рукой выводишь мелом формулу, а весь класс смотрит тебе в спину. Запах первого снега – острый, чистый, пахнущий ничем и всем одновременно. Он врывается в грудь и щиплет лёгкие, и ты понимаешь, что зима – это не время года, а состояние души. Белое, тихое, готовое к чуду».
Она вернулась на кухню, села на стул. Стул тихо вздохнул. Он был старым собеседником. На его спинке висел вязаный половичок, «бабушкин квадрат». Она провела по нему рукой. Петли были неровными, где-то слишком тугими, где-то слабыми. Это была её первая работа. Помнится, она сидела на диване, запутавшись в клубке, злая на себя и на весь мир, а бабушка, не говоря ни слова, садилась рядом, брала её руки в свои и направляла движения. «Не торопись, – шептала бабушка, – каждую петельку надо приласкать. Она живая». И вот он, этот квадрат, прошёл через всю жизнь. Он видел слёзы, смех, ночные чаепития, он был подложен под горшок с цветком, он служил грелкой для заболевшего кота. Он был не просто куском пряжи. Он был документом. Документом о любви и терпении.
Любовь. Как рассказать о любви? Не о страсти, не о драме, а о той тихой, ежедневной любви, которая как воздух – её не замечаешь, пока она есть. О том, как муж, ещё молодой, носил спящую дочь с дивана в кровать, и боялся разбудить, и шёл на цыпочках, а лицо у него было такое сосредоточенное, такое нежное. О том, как они молча сидели вечерами, каждый со своей книгой, и их колени соприкасались под столом, и этого прикосновения было достаточно, чтобы чувствовать связь. О том, как он, уже седой, принёс ей утром в постель одуванчик, сорванный во дворе, и вставил его в стакан с водой. Просто так. Без повода.
И дружба. Подруга Катя. Их дружба началась в первом классе с драки из-за куклы, а продолжилась на всю жизнь. Они сидели на крыше сарая, курили тайком первую сигарету, кашляли и смеялись до слёз. Они шептались ночами напролет о мальчиках, о будущем, о смысле жизни, который тогда казался таким ясным и простым. Они плакали друг у друга на плече: Катя – когда ушел первый муж, она – когда умерла её мать. Они не говорили высоких слов. Они просто были рядом. Варили чай. Молчали. Держали за руку. И эта рука была мостом через любую пропасть.
«Мне нужно тебе рассказать о тишине, – думала Анна Ивановна. – Не о пустой, не о одинокой, а о наполненной. Тишина вдвоём – это когда не надо говорить, потому что всё и так понятно. Тишина в лесу – это когда слышишь, как растёт трава. Тишина зимнего утра – это когда хруст снега под ногами звучит, как симфония. Тишина перед рассветом – это когда мир затаил дыхание в ожидании чего-то светлого. И оно всегда происходит. Солнце всегда восходит».
Она встала, подошла к шкафу и достала старую картонную коробку. Она была тяжёлой. Внутри лежали не вещи, а окаменевшие эмоции. Вот засушенный цветок ириса. Синий, ставший фиолетовым от времени. Ей его подарил тот самый мальчик, с которым она танцевала на выпускном. Танец длился три минуты, а память о нём – всю жизнь. Вот билет в кинотеатр «Родина» на фильм, который она уже не помнила. Но помнила, как держала за руку того, с кем сидела в темноте, и как ладонь его потела от жгучего волнения. Вот обертка от ириски «Золотой ключик». Их любила дочь. Маша собирала эти обертки, гладила их утюгом и делала из них какие-то поделки.
Она достала фотографию. Чёрно-белая, с волнистыми краями. На ней трое: она, молодая, улыбающаяся, с сияющими глазами; муж, смотрящий на неё с такой нежностью, что даже бумага, казалось, согревается от этого взгляда; и между ними – Машенька, лет пяти, в белом платьице, с двумя хвостиками и с бантами, как бабочками, готовыми взлететь. Они все смеются. Смеются над чем-то, что забылось, но сам смех остался, впитанный фотобумагой навсегда.
Она смотрела на своё молодое лицо и не чувствовала горечи. Она чувствовала благодарность. Благодарность той девушке, которая была так смела, так наивна, так безоглядно верила в хорошее. Та девушка была где-то внутри неё, как тот засушенный ирис – уже не цветущий, но сохранивший форму и цвет, хранящий в себе каплю того давнего лета.
Вечерело. Солнце клонилось к закату, и его оттенок из густого и медового стал жидким сиреневым. Тени удлинились, поползли по стенам, сливаясь в единую, мягкую темноту. Анна Ивановна не включала свет. Она сидела в сумерках, и эти сумерки были как шёлк, окутывающий её.
Она думала о дочери. Маша жила далеко, в другом городе, у неё была своя жизнь, свои заботы. Они разговаривали по телефону каждое воскресенье. Маша рассказывала о работе, о друзьях, иногда жаловалась на усталость. Анна Ивановна слушала и кивала, хотя дочь не могла видеть её кивков. Она слышала в её голосе эхо своего собственного – те же интонации, та же манера смеяться, слегка захлебываясь.
«Мне так много нужно тебе рассказать, дочка, – думала она. – Но как? Как передать весь этот объём? Все эти запахи, звуки, прикосновения? Как рассказать о том, что твой первый крик был для меня не просто звуком, а взрывом новой вселенной? Что твои первые шаги были для меня величайшим путешествием? Что каждая твоя улыбка была для меня солнцем, встающим после самой долгой ночи?»
Она понимала, что словами этого не передать. Нет. Слова – это лишь указатели, дорожные знаки на карте огромной страны под названием «Жизнь». Войти в эту страну должен каждый сам.
Но можно передать другое. Можно передать тепло. Тот самый гранёный стакан с чаем. Этот ситцевый фартук. Эту улыбку, когда она встречает её на пороге. Это умение слушать, не перебивая. Это спокойное присутствие. Это знание, что есть место, где тебя всегда ждут, где пахнет пирогами и старой древесиной, где на спинке стула висит вязаный половичок с забавными неровными петлями.
Она услышала ключ в замке. Щелчок, скрежет, знакомый до боли. Это вернулся муж с рыбалки. Он вошёл в прихожую, пахнущий речной водой, тиной и свежим воздухом.
– Аннушка, ты где? – послышался его голос, немного хриплый, родной.
– На кухне, – откликнулась она.
Он вошел, большой, грузный, в забрызганных грязью сапогах. В руках он держал три скромных плотвички.
– Ничего путного, – сказал он, но глаза его по-детски сияли. Он любил сам процесс, тишину, ожидание.
– Иди, мой руки, – сказала она мягко. – Сейчас согрею ужин.
Он послушно побрёл в ванную, а она встала, чтобы поставить на плиту кастрюлю с супом. Механические движения: включить конфорку, пламя с легким хлопком, голубые язычки под дном кастрюли. Скоро кухня наполнится ароматом. Скоро они сядут за стол, будут есть, говорить о пустяках. О плотвичках. О том, что завтра, говорят, снова будет жарко. О письме от Маши, которое пришло на днях.
И в этой обыденности, в этой простой, немудреной жизни будет всё. Вся ее история. Весь её рассказ. Он не будет произнесен вслух. Он будет жить в её руках, наливающих суп. В его взгляде через стол. В тиканьи часов на стене. В бархатной темноте за окном, в которой уже зажглись робкие звёзды.
Она подошла к окну и распахнула его шире. Ночь входила в дом, прохладная, бархатистая. Где-то далеко пел соловей. Его трели были сложными, виртуозными, бесконечными. Это была другая история. История ночи, любви и дикой, необузданной жизни.
Анна Ивановна слушала и улыбалась. Ей было так много нужно рассказать. И у неё была целая вечность, чтобы сделать это. Не словами, да. А жизнью. Каждым своим следующим вздохом. Каждым прикосновением к руке мужа. Каждым пирогом, испечённым для дочки. Каждым взглядом в летнее небо, усеянное огоньками.
И этот рассказ никогда не закончится. Потому что жизнь – это и есть тот самый бесконечный, теплый, подробный рассказ, который мы пишем каждый миг, сами того не замечая. И главное в нём – не сюжет, а та теплота, что пропитывает каждую его строчку, каждую запятую, каждое тире между словами «жить» и «любить».