Благие намерения

Два армейских «Урала» с усиленной бронёй кабины и кузова шли на север. Тающий снег лежал на обочинах грязными проплешинами, свинцовые блюдца озёр отражали низкое, белёсое небо. За Полярным кругом июнь не чувствовался — изо рта шёл пар, хотя отопление в кабинах работало на пределе.

В головной машине, в кабине, сидели трое. Водитель — немолодой сержант с красными от хронического недосыпа глазами — крутил баранку молча, не отрывая взгляда от серой ленты асфальта. Рядом, на пассажирском, устроился Михеев. На заднем сиденье, привалившись к вибрирующей дверце, сидел Яцев. Палец лежал на спусковой скобе, глаза сканировали горизонт. В кузове этой машины тряслись десять бойцов группы прикрытия — Рогов, Кузнецов, Ковальчук и остальные — стиснув оружие и слушая треск помех в динамиках портативных раций. Окон в кузове не было — только брезентовый тент и стальные борта. Мир снаружи они воспринимали лишь по толчкам рессор, вою двигателя и редким командам, пробивавшимся сквозь шипение эфира.

Во второй машине, в кабине, тоже было тесно. За рулём — такой же молчаливый водитель. Рядом с ним — Вихрова. Прямая, как штык. Она смотрела вперёд, изредка касаясь кнопки рации. Сзади, на откидном сиденье, поместились двое: Игатов и Ковалевская. Физик щурился сквозь заляпанные очки, листая на коленях потрёпанный блокнот с формулами — пальцы мелко дрожали в такт вибрации. Ковалевская сидела рядом, прижимая к груди полевую сумку. Форма, выданная в Архангельске, сидела на ней ладно. От ткани попахивало складской пропиткой, но собственный запах хлорки, въевшийся в волосы после спецблока, всё равно пробивался. Тошнота, начавшаяся ещё у моста, не проходила — только нарастала, подкатывая к горлу тугим ледяным комом.

Снежногорск возник внезапно. Сопки расступились, и дорога нырнула в серую кирпичную пасть пятиэтажек.

Это был мёртвый город. Улицы стояли пустые и неестественно чистые, словно кто-то прошёлся по ним гигантской метлой, убрав весь мусор, обломки, следы паники. Окна жилых домов зияли чёрными провалами — стёкла лежали на асфальте, все до единого выдавлены наружу, будто изнутри квартир что-то ударило с чудовищной силой. Машины стояли у обочин с распахнутыми дверцами, внутри — ни людей, ни следов борьбы, ни пятен крови. И запах. Сладковатый, резкий, металлический — озон после грозы, но тяжелее. Гуще.

Яцев подался вперёд, вглядываясь в пустые перекрёстки.

— Сбрасываем скорость. Идём на первой. Без команды не высовываться.

Михеев перехватил автомат и хмуро уставился в боковое окно:

— Даже птиц нет…

— Птицы — полбеды, — негромко отозвался Яцев, — А вот люд…

И тут затрещали счётчики Гейгера, прервав лейтенанта на полуслове.

В кузове головной машины первым ожил прибор у Рогова. Он сидел у борта, привалившись к пулемёту, и вдруг выпрямился, услышав, как его дозиметр разразился частой, захлёбывающейся дробью. Взглянул на шкалу — двести десять микрорентген. У Кузнецова, сидевшего напротив, прибор молчал, лишь редкие одиночные щелчки. Тот недоумённо постучал по корпусу — почти ноль. У Ковальчука стрелка ползла к ста шестидесяти и медленно опускалась.

В кабине Яцев нажал тангенту рации:

— «Стрела» базе. У меня прибор скачет — сорок, восемьдесят, сто девяносто. Что у остальных?

Из динамика, сквозь треск, донеслись дозоры. У Рогова — двести десять, красная зона. У Кузнецова — почти ноль, редкие щелчки. У Ковальчука — сто шестьдесят.

Во второй машине картина была не лучше. Вихрова сверилась с прибором:

— У меня сто ровно. Бережной — сто двадцать. Михеев…

— Двести сорок! — прохрипел в динамике голос прапорщика. — И растёт.

— Отставить панику, — резко оборвала Вихрова и, обернувшись к Игатову, спросила уже без рации: — Капитан, что с вашим?

Игатов смотрел на свой дозиметр. Девяносто. Девяносто пять. Сто. Стрелка ползла вверх плавно, без скачков. Он перевёл взгляд на Ковалевскую. Её прибор, пристёгнутый к поясу, показывал пятнадцать и не двигался. Глаза учёной были широко раскрыты — она тоже видела цифры.

Игатов поднёс ко рту рацию:

— Это не радиация. Счётчик Гейгера работает на высоком напряжении. Если здесь надорвано пространство или создана мощная электромагнитная аномалия — она пробивает контуры приборов. Прибор искрит сам по себе от внешнего поля.

— По ночам светиться не будем, значит? — уточнил Яцев. Голос в динамике звучал напряжённо, но спокойно.

Вмешалась Ковалевская. Она взяла рацию, висевшую у неё на поясе, нажала тангенту — в кабине это было неудобно, но справилась:

— Товарищ старший лейтенант, объект, которого мы вскрывали в Москве… рабочий. При фоне в двести рентген у него должен был быть разрушен костный мозг, внутренние кровотечения. А у него клетки были целы. Если бы эти цифры означали обычную радиацию, люди здесь умирали бы за недели. А они мутируют и становятся сильнее. То, что трещит в дозиметрах — не радиационный фон. Или не только он.

В кузове головной машины Рогов переглянулся с Кузнецовым. Ковальчук выругался сквозь зубы и зачем-то проверил предохранитель.

Яцев снова нажал тангенту — теперь на внутренней частоте для связи со своими бойцами в кузове:

— Значит на цифры дозиметров не смотрим, панику отставить. Приборы не выключать. Слушать треск. Начинает частить и зашкаливать — значит, аномалия сильнее. Используем как щупы. Всем ясно?

— Так точно, — отозвались из динамиков три голоса.

Ковалевская в кабине второй машины достала из полевой сумки потрёпанный блокнот, привычным движением вынула карандаш из петельки. Открыла чистую страницу. Почерк у неё был мелкий, убористый — выработанная годами привычка ведения лабораторных журналов. 

«17 июня, 09:47. Снежногорск. Показания дозиметров — хаотичный разброс. У Игатова — 90 и растёт. У меня — 15. Природа неясна. Возможно, локальные микрополя или сбой восприятия аномалии». 

Она оторвалась от записей и снова посмотрела на пустую дорогу. Тошнота не прошла, но теперь у неё было привычное занятие — фиксировать, описывать, систематизировать. Наука была её единственным щитом: она превращала неведомое в сухие данные, хаос — в аккуратные таблицы, а первобытный ужас — в рабочие гипотезы. 

«09:52. Центр. Видимых разрушений нет. Стёкла во всех домах выбиты изнутри, словно от избыточного давления. Тел не наблюдается..» 

Она остановилась, перечитала последнюю фразу. «Тел не наблюдается». Сухая формулировка, за которой стояло то, что она отказывалась осознавать до конца. Зачеркнула резким движением и написала ниже: 

«Людей нет». 

Закрыла блокнот и заставила себя дышать ровно, глубоко втягивая холодный воздух. Игатов покосился на её записи, увидел аккуратные столбики цифр и чуть заметно кивнул, одобряя профессионализм. Ковалевская этого не заметила.

Город кончился так же внезапно, как начался. Последние серые коробки пятиэтажек расступились, и впереди открылась прямая бетонка, ведущая к станции. Там, на фоне низкого бесцветного неба, уже темнел приземистый массив НИИ «Полюс-1».

Яцев поднял кулак, и головной «Урал» плавно затормозил. Колонна замерла на границе мёртвого города. Тишина ударила по ушам — не та, что бывает в пустых местах, а иная: глухая, вязкая, как вата. Она давила на перепонки, заставляя прислушиваться к прерывистому дыханию.

Лейтенант выпрыгнул из кабины, привычно беря сектор под прицел. За ним — Михеев. Из второй машины вышли Вихрова, Игатов и Ковалевская. Бойцы в кузовах ждали команды, сжимая оружие. Счётчики на поясах продолжали безумный, хаотичный треск — то затихая до нуля, то взрываясь частой пульсирующей дробью, словно вторя невидимому сердцу аномалии.

Он обвёл взглядом прямую бетонку, убегающую к приземистому зданию НИИ, и, поднеся рацию к лицу, сказал:

— Приехали. Дальше моя группа идёт пешком.

Дорога от Снежногорска была прямой, как стрела. Приземистая коробка НИИ из серого бетона темнела впереди, мрачно выделяясь даже на фоне бесцветного неба. Чем ближе подходила группа, тем яснее проступали детали: выбитые наружу окна, оплавленные края стен, копоть на фасаде. У главного входа громоздились строительные леса, рядом — поддоны с кирпичом и мешками цемента. НИИ спешно расширяли прямо перед аварией.

Яцев поднял сжатый кулак. Передовая четвёрка замерла метрах в тридцати от входа, поведя стволами по окнам. Тишина стояла глухая, вязкая — она давила на перепонки, заставляя прислушиваться к собственному дыханию.

Он поднёс ко рту микрофон рации:

— «Стрела» базе. Мы на месте. Начинаем осмотр.

Голос Вихровой пробился сквозь треск помех:

— База на связи. Докладывайте.

Пространство перед зданием когда-то было парковкой — теперь бетонное поле в трещинах, из которых пробивалась жухлая трава. Чуть левее темнел армейский «Урал» с брезентовым тентом — целый, только краска пошла пузырями, а лобовое стекло покрывала паутина трещин.

Яцев подошёл ближе, заглянул в кабину. На водительском сиденье темнел человеческий силуэт, намертво впечатанный в ткань обивки. Голова повёрнута к станции, рука вскинута к лицу — словно человек пытался прикрыть глаза от нестерпимо яркой вспышки.

— Грузовик охранения, — негромко произнёс он в рацию. — Внутри след на сиденье. Как в Хиросиме.

— Принято. Продолжайте.

Он отвёл взгляд — и на границе зрения что-то шевельнулось под кузовом. Яцев резко обернулся, вскинув автомат. Ничего. Только чёрная взвесь кружилась над выжженной тенью водителя — тонкая, как угольная пыльца, совершенно беззвучная. Он выдохнул и разжал побелевшие пальцы.

С каждым шагом таких следов становилось больше. На бетонном ограждении темнели два силуэта: один стоял, подняв руку к глазам, второй позади — наклонившись, будто споткнулся. У самого входа — три скрюченные фигуры. Люди упали и испарились мгновенно, оставив лишь чёрные отпечатки, выжженные в ткани реальности.

Ковальчук внезапно остановился:

— Товарищ старший лейтенант…

Яцев обернулся. Ковальчук стоял над асфальтовой площадкой, где тень маленького ребёнка переходила с пешеходной дорожки на парковку. Силуэт сидел на корточках, обхватив колени руками, уткнувшись в них лицом. Просто ждал.

И едва Яцев перевёл взгляд на эту тень, в виски ударило чужой, резкой мыслью: «…мам, а лимонад в столовой сегодня будет?…» — и исчезло, оставив тошнотворное эхо в затылке.

Он мотнул головой. Ковальчук выглядел так, будто его ударили прикладом. Рогов, стоявший дальше с пулемётом, смотрел широко раскрытыми глазами — в его взгляде плескался первобытный страх.

— Слышали? — глухо спросил Яцев.

— Так точно, — прошептал Кузнецов. — Будто кто-то грязными руками в голову влез.

— Идём дальше. Не отвлекаться.

Над тенями кружилось что-то чёрное — не дым, не пыль, а взвесь, похожая на мельчайшие частицы пепла. Они не подчинялись ветру: поднимались над силуэтами, закручивались спиралями и снова опадали. Ковальчук, проходя мимо, случайно задел эту взвесь тыльной стороной ладони — и отдёрнул руку, вскрикнув сквозь зубы.

— Холодно. Аж до костей пробило.

— Осторожнее, — скомандовал Яцев. — Руками ничего не трогать. — Он нажал кнопку передачи: — База. Вокруг здания — выжженные тени людей. Над ними чёрная взвесь, на ветер не реагирует, при контакте — аномальный холод. Наблюдаются ментальные вторжения. Обрывки чужих мыслей.

В голосе Вихровой что-то дрогнуло:

— Принято. Фиксируйте. Приступайте к осмотру вестибюля.

Главный вход зиял тёмным провалом — массивные двери были сорваны с петель и валялись на ступеньках, погнутые, оплавленные по краям. Яцев шагнул в полутьму первым.

Вестибюль встретил их запахом бетонной пыли, горелой проводки и сладковатым озоном. Пол усеивали осколки стекла, куски штукатурки, обрывки кабелей, свисавших с потолка. На уцелевшей стене, приколотая кнопкой, висела обгоревшая по краям бумажка: 

«Уважаемые сотрудники! В честь празднования дня открытых дверей приглашаем ваши семьи посетить НИИ "Полюс-1". Для гостей будут открыты верхние этажи, столовая и конференц-зал. Ждём вас 17 марта в 12:00. Администрация». 

Семнадцатое марта. Воскресенье. День катастрофы.

И здесь были они. Тени. Десятки. У стойки администратора — силуэт, спокойно сидящий на стуле. У лифтов — трое, повернувшие головы друг к другу. В коридоре — кто-то застыл на полушаге, кто-то присел на корточки, прижав ладони к лицу. Люди исчезли мгновенно, не успев даже испугаться. И над каждой тенью кружилась ледяная чёрная взвесь.

Яцев двинулся через вестибюль, ощущая, как воздух сгущается и холодеет. В голове мелькнул гортанный крик, тут же сменившийся спокойным голосом: «…если частота резонатора превысит пороговое значение, контур заземления не выдержит…» Он моргнул — и на секунду в дальнем конце коридора увидел живого человека в халате. Объёмный, плотный силуэт. Вскинул автомат. Пустота.

Новое видение — женщина в белом халате, которую отшвырнуло к стене. Она сползла на пол, и Яцев — точнее, тот, чьими глазами он смотрел, — бросился к ней. На его глазах морщины исчезали с её лица, кожа разглаживалась, седина отступала от корней волос. Женщина стремительно молодела — и тут что-то алое, пульсирующее потянуло «смотрящего» к себе. Видение оборвалось.

— Командир? — Кузнецов смотрел с тревогой.

— Показалось. Докладывать о любых отклонениях.

— У меня лаборатория перед глазами появилась, — мрачно отозвался Рогов. — Красная вся, в огнях. Пропала сразу.

— У меня схемы, чертежи, — подтвердил Ковальчук. — Никогда не видел, а показалось — всё понимаю.

— Фиксируйте. По рации — только то, что своими глазами видите.

Он снова взял рацию:

— База, мы внутри. Теней больше, чем снаружи. Десятки. Позы бытовые, люди не поняли, что произошло. Испарились в секунду. Наблюдаются визуальные галлюцинации и ментальные вторжения.

Голос Вихровой звучал всё глуше:

— Принято. Что по планировке?

— Типовое здание, пять этажей. Задней стены фактически нет — снесло.

Он двинулся к пролому в полу — рваному, словно земля разверзлась и выпустила нечто, проломившее бетон и ушедшее вверх.

— Пролом. Метр в ширину, уходит в подземные коммуникации. Следов взрывчатки нет — похоже на выход направленной волны.

— Поняла. Продолжайте осмотр, мы выдвигаемся.

С каждым шагом связь становилась хуже, голос Вихровой растворялся в шипении. Счётчик на поясе потрескивал, показания скакали без логики. А голоса в голове становились громче: 

«…нестабильность плазменного сгустка… критическая масса… проверьте контур заземления…» 

«…расхождение с моделью больше трёх сигм…» 

И тонкий детский голос: 

«…почему туда нельзя? Пап, а что там в подвале?..» 

Мысли наслаивались, сливались в давящий шёпот. Ковальчук зажмурился. Рогов до хруста стиснул пулемёт. Яцев заставлял себя дышать ровно, отсекая чужой бред.

Кузнецов, шедший первым, остановился:

— Товарищ старший лейтенант… Пришли.

Массивная железная дверь, вмонтированная в бетонную раму, была покрыта серебристым инеем и заметно выгнута наружу — словно из подвала что-то колоссальное давило на сталь с той стороны. Иней искрился в лучах фонарей и не таял. Поверх ледяной корки темнела надпись красным по трафарету: 

«ОПАСНО! ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН!» 

И ниже: 

«Без средств индивидуальной защиты не входить». 

— База, — Яцев сжал рацию. — Нашли дверь на минус первый уровень. Покрыта аномальным инеем, выгнута изнутри. Жду указаний.

Сквозь треск пробился голос Вихровой:

— Внутрь не входить. Ждите нас.

Яцев отправил Кузнецова и Ковальчука за ключами. Те вернулись быстро — Кузнецов держал металлическую коробку с оторванной крышкой. Внутри лежали два массивных стержня с выбитыми цифрами «1» и «2», с частой глубокой нарезкой.

— В комнате охраны, в открытом сейфе, — доложил он. — Там человек… застыл на полушаге. Тянулся к сирене.

Когда Вихрова вошла в вестибюль с основной группой, Яцев выдохнул с облегчением. Она обвела взглядом разрушенное пространство, тени, чёрную взвесь — и её взгляд упёрся в обгоревшую листовку на стене. 

«…Ждём вас 17 марта…» 

На секунду ледяная маска на лице майора дала трещину. Под форменной курткой кольнуло обручальное кольцо на цепочке — память о муже, погибшем под Кандагаром. Следом из замурованной памяти поднялся холод больничной палаты, где весной восемьдесят девятого врач прятал глаза, говоря, что сердце ребёнка больше не бьётся.

Она посмотрела на выжженную тень ребёнка на полу. У этих людей семьи хотя бы были — до той страшной секунды в полдень семнадцатого марта. У неё не осталось ничего, кроме службы.

В голову ударил плач — Вихрова сжала челюсти так, что побелели желваки. Задавила звук в сознании, замуровала под устав, приказ и ледяное спокойствие.

— Докладывайте, — ровно произнесла она.

Яцев доложил: пролом, тени, взвесь, ментальные вторжения, дверь, ключи. Вихрова молча кивнула:

— Показывайте дверь.

Они прошли по коридору — вереница фигур, ощетинившаяся стволами. Игатов вздрагивал, слыша в мозгу обрывки формул Чернова. Михеев то и дело оборачивался, вскидывая автомат — чуйке чудились шаги за спиной. Коридор оставался пуст.

Перед гермодверью Вихрова присела, провела пальцем по инею — он не таял. Поднесла кристаллики к глазам, потёрла между пальцев. Никакого запаха воды или льда.

— Давление было колоссальным, но кратковременным, — произнесла она тихо. — Дверь выдержала ударную волну. Значит, на минус первом этаже могло что-то уцелеть. — Она выпрямилась: — В подвал идут все, кроме пятёрки прикрытия. Бережной, возьми четверых бойцов, перекройте коридор и лестничные марши. Остальные — за мной.

— Я первый, — жёстко вставил Яцев. — Моя группа в авангарде. Сначала осмотр лестницы, затем спускаются бойцы, за ними Игатов и Ковалевская. Майор — следом. Михеев замыкает.

Вихрова кивнула:

— Ключи.

Они встали у массивных замочных скважин. Игатов взял стержень с цифрой «1», Вихрова — с цифрой «2». За спинами изготовились Яцев, Рогов, Кузнецов и Ковальчук, взяв дверь в полукруг прицелов. Ковалевская отошла назад с Михеевым.

— Заходим, — скомандовала Вихрова. — Поворачиваем синхронно на счёт три. Раз…

Игатов шумно выдохнул.

— Два…

Костяшки её пальцев побелели.

— Три.

Ключи повернулись одновременно. В глубине двери глухо щёлкнуло — раз, другой. Механизм, не тронутый с семнадцатого марта, ожил. Шестерни провернулись со скрежетом, ригели вышли из пазов.

Дверь дрогнула. Из щели пахнуло таким мертвенным холодом, что у всех перехватило дыхание.

Яцев первым шагнул в ледяной мрак. Луч фонаря скользнул по стенам и упёрся в две выжженные тени на бетоне — люди застыли у самого порога, вжавшись в стену, словно пытались укрыться от того, что рвалось снизу. Один силуэт тянул руку к дверному засову, но не дотянулся. На полу, у ног второй тени, лежали ключи — точь-в-точь такие же, какими они только что открыли замки.

За дверью начиналась лестница — широкая, бетонная, под едва заметным уклоном. Никаких крутых ступеней: строили для тяжёлого оборудования. Стены и потолок серебрились от инея, в котором тускло отражался свет фонарей. Изо рта вырвался густой пар. Холод проникал под бронежилет мгновенно, сковывал пальцы на цевье. Яцев двинулся первым. За ним, контролируя сектора, спускались Рогов, Кузнецов и Ковальчук. Лучи фонарей метались по стенам, выхватывая из темноты то нарост инея, то свисающий с потолка кабель, то съёжившуюся тень на бетоне.

На полпути Ковальчук резко обернулся, вскинув автомат. Луч ударил в пустой проём позади.

— Слышали? — выдохнул он, не отрывая приклада от плеча.

— Ничего, — негромко отозвался Яцев.

— Шаги… или шёпот… — Ковальчук тряхнул головой, но палец со спуска не убрал.

— Здесь у всех в голове фонит, — буркнул Рогов, поправляя пулемётную ленту. — Физик предупреждал. Не отвлекайся.

Ковальчук сглотнул и двинулся дальше, то и дело косясь через плечо.

Лестница кончилась. Они стояли на пороге зала — такого огромного, что лучи фонарей терялись в темноте. Единственным источником естественного света был рваный пролом в потолке, куда сочился серый, болезненный дневной свет. Косой столб выхватывал из мрака верхнюю часть исполинского металлического каркаса, занимавшего центр зала, и серебрил иней на полу. По этому лучу угадывалась высота помещения — метров семь, не меньше, — и тени мостовых кранов.

Всё остальное тонуло во мраке. Лучи фонарей скользили по стенам, выхватывая массивные двери лабораторий, бетонные колонны, обросшие серебристой пеной кристаллов, и дальний угол, где темнели приборы под брезентом. Воздух был сухим, колючим, пах машинным маслом и стылым камнем. Даже тихий звук шагов отражался от стен неестественно гулко.

Яцев поднял руку, и четвёрка замерла. Он медленно повёл фонарём. Световой столб из пролома, проходя сквозь металлические рёбра центральной конструкции, дрожал и мерцал. Луч фонаря изгибался, преломлялся, распадался на радужные полосы, будто проходил сквозь линзу из невидимого плотного газа. Дозиметры на поясах ожили — не хаотичным треском, как наверху, а частой ритмичной дробью, словно пульсируя в такт невидимому сердцу аномалии.

— Видишь? — тихо спросил Яцев, кивая на дрожащий воздух.

Рогов хмуро кивнул:

— Как газ какой-то…

Кузнецов подошёл ближе, глядя, как стрелка его дозиметра дёргается в красной зоне в такт мерцанию:

— Отсюда всё поле и шпарит. Прибор аж захлёбывается.

Яцев обошёл каркас по периметру, подсвечивая каждый угол. Никаких следов присутствия. Только пыль, иней и звенящая тишина.

Он перевёл фонарь на стены. Серебристые наросты, которые он сначала принял за пену, оказались кристаллами. Они росли прямо из бетона — на полу, на стенах, на потолочных балках. Длинные, гранёные, матово-серебристые, они напоминали друзы горного хрусталя или застывшие всплески ртути. Самые мелкие торчали колючей щёткой у пола; самые крупные, размером с руку, свисали с потолка сталактитами. Свет фонарей они не отражали, а словно впитывали в себя.

— Не нравится мне это, — глухо произнёс Рогов.

— Тут тебе не пять рублей, чтобы нравиться, — отозвался Кузнецов.

Яцев не отреагировал. Он стоял у колонны, покрытой сплошной кристаллической коркой, и обводил фонарём двери лабораторий:

— Осмотреть боковые помещения. Работаем по двое. Рогов, Ковальчук — левая сторона. Кузнецов со мной — правая. Далеко не заходить, контролировать вход. Время — четыре минуты.

Бойцы рассыпались. Яцев двинулся к ближайшей двери справа — номер «4» по трафарету поверх инея. Ручка не поддалась. Он нажал плечом — дверь отошла с протяжным скрежетом.

Лаборатория была небольшой. Опрокинутый стол, разбитый осциллограф, впаянный в стену вместе с креплением — след пространственной волны. На полу — стеклянные осколки и тёмное пятно. В углу, под столом, съёжилась человеческая тень. Кристаллы проросли прямо сквозь столешницу, пронзив её снизу вверх, как гигантские гвозди.

— Чисто, — бросил Яцев.

Кузнецов заглянул во вторую дверь — номер «5». Пролом в потолке зала был почти над этим помещением, часть перегородки обрушилась, открывая проход напрямую. Серый свет падал на погнутый шкаф с выбитыми дверцами, на рассыпанные папки, промёрзшие насквозь. Кристаллы здесь росли гуще — словно их тянуло к свету.

— Тоже чисто, — доложил сержант.

С левой стороны Рогов закрыл дверь лаборатории номер «1»:

— Пусто. Оборудование покрыто кристаллами. Пара теней на полу.

Ковальчук, проверявший дальнюю дверь слева, вдруг замер на пороге. Луч его фонаря упёрся во что-то внутри. Рука на цевье напряглась.

— Товарищ старший лейтенант…

Яцев быстро подошёл. Лаборатория номер «3» была вдвое больше остальных. Кристаллы здесь не просто проросли сквозь бетон — они вытекли из него расплавленной волной, покрыв дальнюю стену сплошной литой коркой, расходящейся концентрическими кругами, словно застывшая рябь на воде.

— Красиво, блин… — прошептал Ковальчук.

Яцев опустил луч фонаря к подножию кристаллической волны. Там лежал обугленный, покрытый инеем человеческий труп. Не тень — реальное тело. Одежда сгорела, обнажив спекшуюся кожу. Одна рука вытянута к кристаллам, скрюченные пальцы напоминали птичьи когти. На запястье чудом уцелел обрывок ремешка командирских часов. Треснувшее стекло циферблата застыло на отметке «15:03».

— Три минуты после аварии, — тихо произнёс Яцев.

Он обвёл фонарём остальную часть лаборатории. Ни теней, ни следов борьбы. Только иней, серебряные волны и мёртвое тело.

— Выходим.

Они вернулись к мерцающему каркасу. Яцев встряхнул головой, отгоняя обрывок чужой мысли — «…проверь температуру контура на входе…», — нажал тангенту рации и заговорил чётко, по уставу:

— «Стрела» базе. Нижний уровень осмотрен, периметр чист. Зал и шесть боковых лабораторий проверены. В лаборатории номер три обнаружено одно тело, сильно обгоревшее. На стенах, полу и потолке — аномальные кристаллические наросты. Серебристые, свет не отражают, дают аномальный холод. В центре зала — металлический каркас, предположительно главная установка резонатора. Воздух над дальней секцией преломляет свет, дозиметры вблизи каркаса выдают ритмичный треск. Живого движения не наблюдаю. Даю добро на спуск основной группы. Приём.

Он отпустил тангенту, сдвинул перчатку и поднёс ладонь к серебристому наросту на колонне. И тут же отдёрнул руку.

— Холоднее, чем всё остальное, — бросил он бойцам. — Даже через перчатку чувствуется.

Рогов зябко поёжился:

— Как будто холод из них самих сочится. Тепло из воздуха жрут.

Кузнецов всё ещё разглядывал дрожащий воздух над каркасом:

— А здесь наоборот. Почти тепло. Как от двери в натопленный погреб. Шиворот-навыворот.

— Отставить философию, — оборвал Яцев, перехватывая автомат. — Специалисты сейчас спустятся. Пусть Игатов с научницей голову ломают. Наше дело — периметр держать.

В динамике рации сквозь треск пробился голос Вихровой:

— Поняла тебя, «Стрела». Спускаемся.

В зале их ждали. Яцев встретил группу у подножия лестницы, вскинув ладонь — тихо.

Люди рассредоточились без команды: Кузнецов и Рогов остались у лестницы, перекрывая подъём; Ковальчук и Зимин ушли к пролому в потолке. Яцев встал у мерцающего каркаса резонатора, положив ствол на сгиб локтя.

Михеев нажал тангенту рации:

— «База» «Тылу». Мы внизу. Как слышно?

Сквозь шипение пробился голос Бережного:

— Слышу тебя, Викторович. Наверху пока тишина. Как в склепе.

— Сплюнь, — отозвался Михеев и, помедлив, добавил: — Курить разрешаю. По одному. Дым в рукав. И чтоб окурки — в карман.

В динамике хмыкнули:

— Принято. Вот за это спасибо.

Яцев едва заметно усмехнулся. Михеев поймал его взгляд и развёл руками:

— Пять часов на нервах. Пусть лучше с табаком стоят, чем с трясущимися пальцами на спуске.

Вихрова не вмешивалась. Её внимание уже было приковано к дальней стене, где серебристая корка расходилась концентрическими кругами. Ковалевская, сбросив с плеча сумку, шла туда.

— Виктория Сергеевна, — окликнул Яцев. — Далеко не отходить. Рогов, прикрываешь учёного.

Пулемётчик двинулся следом.

Игатов свернул к лаборатории номер три. Ковальчук подсветил ему фонарём. Капитан перешагнул через оплавленный порог, замер на секунду, глядя на скрюченное тело и серебристые наросты, потом выдохнул и шагнул внутрь.

— Сейф в углу, — произнёс он, присел, смахнул иней с кодовой панели. Набрал шесть цифр. Замок щёлкнул, и Игатов неосознанно ухмыльнулся, — Человек привычки…

Внутри лежали три пухлые папки. Капитан раскрыл верхнюю — убористый почерк, формулы, графики, дата «15 марта». За два дня до катастрофы.

— Нашёл. Все три журнала.

Вихрова возникла в дверном проёме.

— Уверен?

— Почерк Чернова. Последняя запись — за два дня до… Это то, за чем мы шли.

— Забираем.

Ковалевская тем временем прижала ладонь к воздуху у серебристого нароста. Холод тянул тепло сквозь кожу. Она отдёрнула руку, достала термометр.

— Минус девятнадцать у поверхности. Воздух — плюс два. Кристаллы активно поглощают тепло.

Она выбила небольшой нарост, обернула фольгой, убрала в свинцовый контейнер. Пальцы дрожали — не от холода, от возбуждения.

— Взяла один…

— Дома изучим, сваливать пора, — бросил Яцев.

Ковалевская уже открыла блокнот, когда рация на поясе лейтенанта взвизгнула голосом Бережного:

— «Стрела»! Движение на втором этаже! Восточное крыло! Восемь, десять целей! Быстро!

В динамике грохнул выстрел, второй, длинная автоматная очередь.

— Контакт! Веду огонь! Восточн…

Связь взорвалась треском и нечеловеческим визгом.

— Внимание! — рявкнул Яцев. — Рогов, Кузнецов — лестница. Ковальчук, Зимин — пролом. Остальные — держать периметр вокруг специалистов. Михеев, прикрываешь Ковалевскую.

Из пролома хлынула первая волна. Мелкие — не выше метра, с болотно-зелёной кожей, текли по стенам, цепляясь длинными пальцами за арматуру. У некоторых, на перекинутых через плечо ремнях, болтались ПМ и АКСУ. Один, повиснув на балке вниз головой, перехватил оружие и дал очередь — пули выбили крошку из потолка, его самого крутануло отдачей и швырнуло на бетон. Он взвизгнул, отбросил автомат и снова полез на стену. Остальные палили от бедра наугад. Зимин не успел развернуться — мелкий прыгнул на спину, второй вцепился в ногу, третий метнулся к лицу. Сержант упал.

Ковальчук разрядил очередь в упор, но тварь лишь взвизгнула и отскочила.

— В шею! Бейте в шею! — закричала Ковалевская, вжимая в грудь контейнер. — Там сочленения!

Яцев выстрелил — мелкий рухнул с простреленным горлом.

— Слышали?! — прокричал он.

С лестницы давила вторая волна. Крупные пёрли молча — за два метра ростом, с плечами-валунами, руками-брёвнами и серо-бурой кожей в трещинах. Каждый шаг гулом отдавался в бетоне. У одного в лапе болтался смятый автомат, у второго — перекошенный «Стечкин» с вывалившимся магазином. Крупный надавил на спуск — сухой щелчок. Издав утробный рык, он швырнул автомат в Рогова. Пулемётчик едва уклонился. Здоровяки побросали бесполезное оружие и взялись за обрезки труб, арматурные прутья, кусок рельса.

Рогов дал очередь. Пули ударили в грудь — мутант пошатнулся, но не упал. Вторая — по ногам, тот споткнулся, начал подниматься. Третья — в основание черепа. Тварь рухнула.

— Целься ниже! — Яцев сместился к колонне.

Кузнецов едва пригнулся от свистнувшей трубы, шагнул вплотную, выстрелил в горло. Мутант захрипел и завалился.

С фланга мелкие пытались отвлечь, прыгали на спины. Ковальчук сбил одного прикладом, но тут же получил удар бетонным обломком в плечо — хруст, рука повисла. Он устоял, перехватил автомат здоровой рукой:

— Держу!

Ещё один боец рухнул с проломленным черепом — крупный обрушил кусок рельса. Третий погиб через минуту: мелкий вцепился в лицо, а крупный вбил его в стену.

— Отходим к лаборатории! — Яцев оценил обстановку. — Игатов, Ковалевская — вглубь! Михеев, прикрой! Рогов, огонь на подавление!

Группа откатывалась к стене лаборатории номер три. Игатов, прижимая папки, споткнулся о тело Зимина. Вихрова рывком подняла его, толкнула к лаборатории. Ковалевская вжалась в угол, Михеев встал перед ней, экономя патроны.

Вихрова оглядела поле боя. Трое убитых. Ковальчук с перебитой рукой. Кузнецов меняет магазин. Рогов с пустой почти лентой. Михеев прикрывает учёных. И мутанты — не меньше десятка — сжимают кольцо.

В этот миг крупный у лестницы выдрал из стены кристалл — серебристый, острый, как лезвие — и метнул. Вихрова не успела уклониться. Кристалл вошёл в левое предплечье до кости. Холод пронзил тело, растёкся по нервам, ударил в позвоночник. Что-то в сознании развернулось, как пружина.

Время растянулось. Она увидела всё разом. И толкнула.

Мутанты замерли, будто наткнувшись на невидимую стену. Крупный с рельсом застыл с поднятыми руками. Мелкий, прыгнувший с балки, рухнул плашмя. Ещё один застыл в полуприседе, звериная ярость на лице боролась с внезапной скованностью. Трое у лестницы повернули головы к Вихровой — в их мутных глазах мелькнуло непонимание, ужас, что-то похожее на узнавание.

— Яцев! Бей!

— Огонь! В шеи! — заорал он.

Рогов дал длинную очередь. Кузнецов и Ковальчук открыли огонь с флангов. Застывшие мутанты падали один за другим — пули рвали горла, дробили позвонки. Семеро легли на бетон за пятнадцать секунд.

А потом Вихрова закричала — высоко, вибрирующе. Тело выгнулось дугой, и каждый кристалл в зале взорвался, выбросив облака серебристой пыли и острых фрагментов. Осколки хлестнули по лаборатории. Стоявших мутантов посекло на месте. Досталось и группе: Ковальчуку рассёк плечо, Кузнецову чиркнуло бедро, Рогову искромсало кисть. Яцева полоснуло по спине выше бронежилета. Игатова и Ковалевскую спас Михеев.

Прапорщик стоял перед ними. Он увидел, как мелкий метнул камень, шагнул вперёд, закрывая учёную. Осколок ударил его в горло.

— Сергей Викторович! — Ковалевская рванулась к нему.

Михеев упал на колено, попытался поднять автомат, но рука скребла бетон. Губы шевельнулись беззвучно. Глаза, ещё живые, встретились с глазами Ковалевской. Потом он завалился на бок и затих.

— Михеев! — Яцев рванулся, но новый залп осколков прижал его к колонне.

А Вихрова всё кричала. Одежда на руках затлела, вспыхнула, открывая пульсирующие тёмно-синие шрамы от запястий до скул — узоры, похожие на нейронные сети. В тот же миг каркас резонатора полыхнул алым. Свет ударил изнутри, иней испарился, алое свечение пульсировало, отбрасывая тени на стены.

Уцелевшие мутанты дрогнули. Крупный у пролома попятился и вдруг выкрикнул человеческим, хриплым голосом:

— Демоны! В подвале!

Они побежали — мелкие растворились в проломе, крупные уходили тяжело, волоча раненых. Крик Вихровой оборвался. Она рухнула на колени в серебристую пыль. Из носа хлынула чёрная кровь. Тело сотрясала дрожь.

— Майор! — Ковалевская метнулась к ней, разрывая пакет. Игатов подхватил Вихрову за плечи. Кожа её была ледяной, но под ней чувствовался лихорадочный жар. Шрамы пульсировали, затухая.

Елена приходила в себя медленно. Увидела руки на бетоне, знаки на запястьях — смотрела с ужасом, словно на паразита.

Яцев опустился на колени рядом с Михеевым. Перевернул на спину, рванул ворот. Кристалл вошёл слишком глубоко.

— Викторович… Вставай, старый чёрт. Ты же обещал…

Михеев не отвечал. Яцев сжал его плечо, потом разжал пальцы и поднялся.

— Ковальчук, потери.

— Зимин, Фомин, ещё двое… Михеев… С «тылом» связи тоже нет…

— Валим отсюда. Рогов — проверь лестницу. Кузнецов — следи за проломом. Если сунутся — разрешаю огонь на поражение.

Он посмотрел на Вихрову. Та стояла на коленях, прижимая обожжённую руку к груди. Ковалевская перевязывала рану. Кровь из носа майора капала ей на пальцы.

— Товарищ майор?

Вихрова подняла взгляд — мутный, но осознанный. Кивнула.

— Игатов… Папки целы?

Игатов, державший папки в руках, молча кивнул. 

***

Русаков вошёл без стука. Вихрова полусидела на койке — левая рука в бинтах, пальцы мелко подрагивали, шея замотана так, что виден лишь край тёмно-синего узора у ворота сорочки. Лицо серое, осунувшееся. Но взгляд — цепкий, ледяной — остался прежним.

Рядом с подполковником стояли грузный полковник медслужбы с планшетом и двое штабных аналитиков.

Русаков опустился на стул, разложил на одеяле аэрофотоснимки.

— Что там произошло, Елена Андреевна?

— Цель достигнута частично: журналы Чернова изъяты, но станция «Полюс-1» — не пассивная зона заражения. Это вражеский плацдарм. Противник сохранил остатки разума, армейскую память, тактическое мышление. Первая атака — отвлекающий манёвр мелкими особями через пролом. Вторая — лобовой прорыв крупных форм. Все либо с огнестрельным оружием, либо с тем что под… лапы им попалось. Они координировались, зажимали нас в клещи.

Она перевела дыхание.

— Мелкие особи ведут неприцельный, но плотный огонь из автоматов и пистолетов. Крупные пытаются, но пока ломают оружие — контролировать силу не могут. Это вопрос времени. Через месяц-два они адаптируются и начнут стрелять прицельно. Это не звери. Это пехота. Если не начать системные силовые рейды, через месяц они возьмут периметр под контроль, через два — начнут вылазки за его пределы. Последствия — катастрофические.

Русаков тяжело выдохнул, поднялся, отошёл к окну.

— Твой рапорт ляжет в основу докладной записки. Решение уже принято. С сегодняшнего дня формируются группы зачистки и охраны периметра — ЗОП СЗ. Регулярные рейды, ликвидация гнёзд. Твоя группа войдёт в ядро первой такой группы. Если медики дадут добро.

Он обернулся к полковнику медслужбы. Тот зашелестел бумагами:

— У Яцева раны затягиваются втрое быстрее нормы. У Игатова и Ковалевской — аномальная нейронная активность. У всех в крови — микрочастицы кристаллической пыли. Мы не можем классифицировать это как патологию. Скорее, как новое состояние.

— Наблюдать, — отрубил Русаков. — Всех под постоянный контроль. Режим секретности — высший. При малейших отклонениях докладывать немедленно.

Он вновь повернулся к Вихровой и понизил голос:

— Радиоперехват из зоны. У них уцелели рации. Среди мутантов циркулирует устойчивое выражение: «Демоны». «Демоны в подвале». Они относят его к твоей группе. Похоже, у вас теперь есть оперативный псевдоним.

Вихрова не улыбнулась. Пальцы сжали край одеяла.

— Они видели то, что я сделала. И то, что аномалия сделала со мной. Не уверена, что мы сильно отличаемся от них теперь.

Русаков промолчал. Встал, одёрнул китель и направился к двери. У порога обернулся:

— Пока отдыхай. Рапорт может подождать неделю. А там уже решим, кто возглавит первый рейд.

Он ушёл. За окном шумел летний дождь, но Вихровой казалось, что она всё ещё слышит тот крик и треск автоматных очередей.

А двумя этажами ниже, в разных палатах, приходили в себя остальные.

Лев Игатов сидел на койке и безуспешно пытался вспомнить, куда положил очки, которые были на носу. Спросил у медсестры время. Получив ответ, кивнул, а через минуту спросил снова — теми же интонациями. Медсестра переглянулась с врачом. Его мозг работал с чудовищной скоростью, но краткосрочная память напоминала решето: новые данные безжалостно стирали предыдущие.

Степан Яцев лежал на животе. Санитарка, менявшая повязку, ахнула: утренние разрезы затянулись почти полностью, хотя ранам не было и суток. Яцев отвечал на вопросы односложно. Он чувствовал боль — не только свою. Когда санитарка случайно порезалась осколком ампулы, Яцева передёрнуло, будто полоснуло по его собственной руке.

Виктория Ковалевская сидела в углу палаты, обхватив колени. Стоило ей занервничать, как на тумбочке начинали дрожать склянки. «Сквозняк», — говорила медсестра. Но Виктория знала: это она сама. Когда врач попытался взять у неё кровь, игла вдруг вывернулась из его пальцев и отлетела в сторону. Воздух в палате на секунду уплотнился. Врач побледнел, но ничего не сказал.

Все трое ещё не понимали, что с ними происходит. Впереди были месяцы адаптации и страх перед самими собой. 

***

Спустя полгода нижний зал было не узнать. Кристаллы вдоль стен срезали и упаковали в свинцовые контейнеры, пространство освещали мощные галогенные прожекторы, запитанные от дизель-генераторов. Инженерная бригада в тяжёлых химзащитных костюмах монтировала вокруг центрального каркаса резонатора строительные леса.

Охрану периметра несли Демоны. Яцев, с новым белесым шрамом через щеку, держал сектор у лестницы. Игатов, щурясь сквозь очки, сверял показания приборов с блокнотом. Ковалевская стояла чуть позади, вскинув автомат. Вихрова контролировала центр зала — плотные перчатки скрывали пульсирующие синие узоры на запястьях.

Внезапно счётчики Гейгера не затрещали — они захлебнулись тонким, пронзительным визгом. Галогенные лампы разом мигнули.

— Внимание! — рявкнул Яцев, вскидывая ствол. — К бою!

Инженеры побросали инструменты и кинулись к выходу. Но это была не атака мутантов.

Воздух внутри металлического каркаса резонатора сгустился, выгнулся линзой и вспыхнул ослепительным, ледяным синим светом. По бетону ударила волна морозного озона. Пространство с треском разорвалось — и из пульсирующего света прямо на посеребрённый инеем пол выбросило человеческое тело.

Человек тяжело рухнул на бетон, захрипел, судорожно втягивая стылый воздух, и закашлялся.

Вихрова и Яцев мгновенно оказались рядом, взяв фигуру на прицел. Но стволы тут же опустились.

На полу лежал мужчина лет тридцати. Не мутант. Не обгоревший труп. На нём был обычный шерстяной свитер и чуть опалённый по краю белый лабораторный халат. Он ошарашенно озирался дикими от ужаса глазами, закрывая лицо руками от света прожекторов, и бессвязно шептал:

— …Астарот… Да… Я понял… Это…

Игатов опустился на колени рядом с ним. На нагрудном кармане белого халата, синими нитками, была аккуратно вышита надпись: 

«Чернов Я. А.».