В теснине, где камни размыты потоком,
Где козий маршрут обрывается в прах,
Он шёл, опаленный насмешливым роком,
С тяжёлой корзиной на смуглых плечах.
Лоза выгибалась, как пленное тело,
В ладонях бродила густая печаль,
И зоркое солнце в зенитах горело,
Сплавляя в одно изумруд и хрусталь.
Он грезил, как дева с глазами газели
Спускалась к ручью по щербатым камням,
Как в узком ущелье цикады звенели,
Слагая хвалу уходящим огням.
Её очертанья… о, вздох потаенный!
Дыханье — ладан в полночном саду.
Он бредил, лесной тишиной опьяненный,
Не чуя коварства и злую беду.
Не князь и изгнанник высокого чина —
Безвестный садовник в разорванном льне.
Свидетель, как вязнет в тумане долина,
Купая закат в неостывшем вине…
Любовь не просила ни клятв, ни признаний,
Она расцветала среди диких гранат,
Вдали от пиров да пустых упований,
Где горные кручи в дозоре стоят.
Вдруг мир содрогнулся под топот копытный,
Пылила дорога, звенела узда,
И взор Её, влажный и первобытный,
Погас, точно в терниях гаснет звезда.
Другой увозил мечту в душные залы,
Где стены в парче и не слышно воды,
Где с важностью плавятся воска кораллы,
Стирая навек дорогие следы.
Он снова на склоне. Работает споро,
В расщелинах прячется терпкий покой,
И нет в его жестах и тени укора —
Лишь бережный росчерк над бурной рекой.
Он мал перед этой громадой гранита,
Перед грохотом недр, скользящих во тьму,
Но каждая гроздь, что слезою умыта,
О верности вечной поёт лишь ему.
Пускай затихают вдали караваны,
И пусть осыпается алый миндаль, —
Сквозь гомон ветров и седые туманы
Он видит родную, пронзенную даль.
И в кубке, где бродит кипящее лето,
Он ловит улыбку, что жизни родней,
Пока не истлеет в сиянии света
Последний костер догорающих дней.