Анна поехала к родственникам в Израиль в гости и в паломнических целях. Хотя она и была еврейкой, но придерживалась православной веры, также как и ее престарелая мать, которая осталась в России. В одном храме в Иерусалиме она, по просьбе матери, купила ей посмертную нательную рубашку. Рубашка была в упаковке, белого цвета, очень красивая. Анна осталась очень довольна, что купила такую своеобразную вещь в храме, да еще, по сути, в мировом центре всех авраамических религий. Кроме того, она знала, что порадует мать, которая являлась очень воцерковленным человеком. Отдохнув в Израиле и со всеми попрощавшись, Анна вернулась в Россию, где как раз наступила зима, и ударили первые морозы.
Мать Анны в последнее время очень сильно сдала, почти не вставала с постели, а врачи посоветовали Анне особо не обольщаться и готовиться к худшему через пару месяцев. Мать же очень обрадовалась подарку, даже не стала слушать про родственников и красоты исторической Родины, поскольку жила уже, как обычно бывает у очень пожилых людей, как бы между небом и землей.
Вдвоем они стали распаковывать рубашку, которая находилась в очень красивой с церковными символами обертке. Наконец, достав ее, они стали разглядывать рубашку со всех сторон, и тут мать вдруг неожиданно охнула.
- Что, что такое, не нравится? – спросила Анна.
- Да нет же, прекрасная рубашка, я такую и хотела, да ты вот тут посмотри, где жопа.
Анна глянула на заднюю часть рубахи и закусила губу. Примерно на том месте, где и сказала мать, отчетливо виднелись два довольно больших желтых пятна, которые нелепо выглядели на основном белоснежном и даже с синевой от чистоты фоне.
- Ну, это ж надо, - причитала мать, - такая хорошая рубашка. И в упаковке, главное. Да что там, в упаковке, из святого места привезена, да еще из храма. Может, это так положено у них что ли. Вон на плащанице тоже след остался…
- Да что ты такое, мама, говоришь, не кощунствуй хоть, наверное, какой-то брак, с красителем может что-то.
Мама грустно посмотрела на нее и тихо сказала: «Какая ты у меня все-таки наивная. Да с покойника ее сняли. Вот и все. Наверное, родственники платить отказались, а поп подумал: «Не пропадать же добру». Что ты наших ухарей не знаешь, хоть бы и еврейских, а тут ты, лохушка российская, тебе и впарили. Дорогая рубашка-то ведь?».
- Ох, да, - сказала Анна, но вдруг помотала головой, - нет, быть не может такого, краситель это, отлежалась может, мы ее открахмалим и как новая будет. Все-таки из Иерусалима. Когда теперь поеду, тебе и не дожить.
Мать тихо молчала, глядя в окно, где кружился снег.
- Ну, хочешь, другую тебе куплю, - не выдержала Анна, - в нашем храме, да хоть в магазине.
- Делай, как знаешь. А как по мне, так знак это какой-то. И что хороший, вряд ли, - отвечала мать, махнув рукой, - зиму то я переживу, зимой хоронить хлопотно, а весной решай, все будет на тебе.
Рубашку Анна стирала долго, но результата не было, пятна не исчезали. В стиральной машине она боялась испортить вещь, но пробовала разные дорогие стиральные порошки и отбеливатель. В конце концов, устав бороться, она отнесла ее в химчистку, объяснив проблему. Там уж постарались, и пятна стали почти не видны. Если не стараться и особо не вглядываться, то стала казаться рубашка абсолютно белоснежной.
В церковь со своей необычной проблемой Анна сходить стеснялась. Было как-то неловко спрашивать у батюшки, можно ли хоронить мать, в случае чего, в рубашке с таким странным дефектом. А с подругами советовалась, но те отвечали как-то в разнобой. Кое-кто предлагал сжечь рубашку, но это пугало Анну, все-таки из храма вещь, а кто-то просто продать, но это казалось Анне нечестным и каким-то подловатым делом. В общем, она снова упаковала уже почищенную рубашку и положила в шкаф. Матери она купила новую, снова в храме, но уже, конечно, в Москве. Подарила ее на 8 марта, и мать была довольна, а о той, иерусалимской, они как бы по сговору больше и не упоминали.
Так и наступила весна, погода стала сырой и гриппозной. Мать чувствовала себя совсем худо, да и сама Анна, бегая по разным делам, врачам и священникам, промочила ноги и сильно простудилась, точнее, заразилась от кого-то гриппом в метро. Грипп как-то быстро перешел в воспаление легких, но из-за матери она лечилась дома, надевая марлевую повязку на лицо. На пике болезни Анна начала бредить, и в час волка явился к ней в спальню седенький, одетый в какие-то лохмотья, старичок.
- Отдавай-ка мою рубашку, - сказал старичок.
- Какую еще тебе рубашку? – отвечала Анна, сразу домыслив, о чем речь.
- Не прикидывайся, - строго сказал старичок, - ту самую, иерусалимскую.
- Как же мне тебе ее отдать, в Израиль что ли ехать?
- Да какой там Израиль, я не в Израиле уже давно, - сказал старичок.
- А что же мне делать, мне твоя рубашка ни к чему.
- Поймешь скоро, весна ведь, смотри не оплошай, - сказал старичок и неожиданно исчез.
Потом пришел врач, сделал Анне укол, и ей стало полегче. Видения исчезли.
К сожалению, пока Анна лежала в забытьи, матери без присмотра стало совсем худо, в больницу ехать она наотрез отказывалась, а жили они бедновато, и сиделки не было. Так что после выздоровления пришлось Анне сразу заняться совсем другими занятиями – хоронить мать. Перед смертью они толком не попрощались, у матери началась агония, только одно слово и смогла понять Анна, глядя в полубезумные глаза матери: «рубашка».
Специальные для таких случаев бабушки, поскольку у Анны сил не было, обмыли и одели покойную, а рубашку Анна им дала новую, ту которую купила в Москве. Когда все прощались с покойной у гроба, Анна вдруг заметила, что у матери крепко сжаты кулаки, словно готовилась она к какой-то загробной битве. На Анну это так сильно подействовало, что она упала в обморок. И тут к ней снова пришел старичок.
- Ну, что, где рубашка-то? – спросил он строго.
- Да у меня твоя рубашка чертова, - в сердцах отвечала Анна, - приходи да забирай, на кой она вообще тебе, мне-то точно не нужна уже.
- Я так забрать не могу, неужели не догадалась. Мне ее передать нужно, меня в ней специально и хоронили, чтоб вот к таким как ты не шастать, а хоть бы какие шансы в загробье иметь. А тут видишь, что…
- Ну что? Кто ты такой, да я причем? Воспаление — вот наверняка ты устроил.
- Ага, устроил, - улыбнулся старичок, - а то твоя мама все мне рубашку приносить не хотела. Уж и уговаривал я ее, а потом напугать тобой захотел. К тому же, сама знаешь, без ухода, то положенного за болезной, она быстро сдалась, да ты вот оплошала некстати.
- Да что надо тебе, кто ты, грешник старый, колдун что ли какой?
- Ну, типа того. С рубашкой-то, как говорится, конкуренты постарались. Их много, в Иерусалиме нашем, прямо можно сказать, легион. Не отдашь рубашку, устрою тебе жизнь веселую, - вдруг насупившись молвил старичок.
Потом Анна почувствовала резкий запах нашатыря, очнулась, вокруг стояли встревоженные гости, а ее собеседника уже не было.
Когда мать отпели и похоронили, Анна сразу пошла на исповедь. Батюшка, не особо веря ей, предположил, что возможно, Анна просто перенервничала на почве похорон, что понятно, да и болезнь сказалась тяжелая. А потом упрекнул ее в суеверии. Впрочем, не исключил он и инфернальных проделок.
«Мать-то не сильно грешила у тебя, хоть бы и по молодости?» - спросил он напоследок.
После спасительной беседы батюшка все-таки решил прийти и освятить квартиру. После ритуала, он внимательно осмотрел рубашку и показал Анне какие-то еле видимые рисунки, вышитые на рукавах.
— Это каббалисты тебе ее подсунули, Анна. Магия древняя, дохристианская. Черти те еще, прости Господи за слова эти. Мне тут, пожалуй, и не разобраться. Дай-ка ты ее мне, Анна, сведущим людям покажу, если, конечно, не жалко, - батюшка криво улыбнулся.
- Да что вы, что вы, - встревожено заговорила Анна, - заберите ее Христа ради. Только вот я теперь за Вас бояться буду, и вы не дарите ее никому, пожалуйста, как в церкви принято.
- Да что ты такое говоришь, Анна? Во-первых, не бояться нужно, а молиться. Во-вторых, меня и так Бог охраняет, не беспокойся, придумаем ей применение, да и сжечь недолго.
Батюшка перекрестил Анну, благословил и ушел, и на душе у нее стало сразу легче. Она раскрыла окна и начала убираться в квартире.
А ночью к Анне пришла мать. Она была одета в красное платье, а ее седые волосы вдруг стали черными как смоль, были распущены и кудрявились. Когда Анна приподнялась с кровати, мать улыбнулась и погрозила ей пальчиком.
- Молодец ты у меня, Анюта, молодец. Все хорошо сделала. Даже лучше чем я и предполагала.
- Да что же я сделала, и ты почему тут. Ты в раю?
- А про мытарства ничего не слыхала? Да и ни к чему мне все это теперь. Хорошо сделала, и мне, и себе, и мастеру. Гою вот только этому не повезло. Ну, такая судьба.
- Какому такому гою?
- Да батюшке нашему, но он же как лучше хотел, вот поневоле нам всем и помог.
На Анну вдруг накатила странная дурнота, ей показалась, что стоит она на краю бездны. Неожиданно она спросила у матери:
- Скажи ты мне честно, не таись, пожалуйста. Сильные грехи за тобой?
- Да покуролесила по молодости, - улыбнулась мать, - оттого и покрестилась и тебя окрестила, да только не мое это видно, не узнала я имени Бога, как у наших говорят. Ладно, прощай Анюта моя, надеюсь я, что мы никогда больше с тобой не увидимся.
А утром Анна проснулась от телефонного звонка. Звонила прихожанка ее церкви. Взволнованным и прерывающемся голосом она сообщала Анне, что их священник, отец Андрей, совершил ужасный грех, ночью повесился прямо в храме, и одет был только в какую-то белую рубашку. Никто не понимает в чем дело. Приезжал уже и митрополит. Службу отменили, а церковь закрыли. Приезжала и следственная группа. Записки батюшка не оставил. Все эти подробности прихожанка выпалила Анне одним духом. Анна всхлипнула и повесила трубку.
Она нашла в себе силы пойти на похороны. Отца Андрея хоронили за оградой церковного кладбища. Митрополит произнес внушительную проповедь. Прихожане и другие люди, батюшка знал многих, слушали, склонив головы. Но Анна все время беспокойно осматривалась по сторонам. Наконец, она увидела среди прощавшихся и старичка в новой белоснежной рубашке.
Он молча улыбнулся ей и приложил указательный палец к губам.
Анна послушалась его совета и никому не рассказывала этой истории. Спустя годы она решила поделиться ею со мной, когда я собирался в Иерусалим по делам.