Мальчик жил в "Большом доме" с высокими белыми колоннами, окруженном магнолиями и целой рощей апельсиновых деревьев. Какое это было чудесное место для детей! Целый
мир с рощами и лесами, с хлебными и хлопковыми полями, целый мир, полный поэзии и радости.
Мальчик жил в Южных штатах Америки, но в детстве своем он не замечал, что на плантации его отца работают сотни негров. Несколько десятков чисто выбеленных хижин стояли около "Большого дома", в них жили негры, знакомые и уважаемые, - кучера, повара и даже охотник, единственный негр, которому разрешено было носить оружие. В этик хижинах было множество негритят всех возрастов, из них можно было составлять целые отряды, играть с ними в войну.
Негры, работавшие на плантации, жили далеко, и мальчик редко их видел. Эти чернокожие рабы, которые весной мотыгами разрыхляли землю, издали казались даже живописными.
Мальчик ездил верхом - плантация была большая, - и немало можно было сделать открытий на своей земле. Он жил счастливо и беззаботно, всё живущее казалось ему чудесным и привлекательным, он не переставал радоваться красоте мира.
Так рос этот мальчик, не задумываясь над вопросом о рабстве; ему казалось, что так всегда было и что иначе быть не может. Когда приезжали гости и устраивались пышные празднества, мальчик слышал разговоры взрослых - эта были скучные разговоры о ценах на хлопок и гневные речи против Севера, который во всем мешает Югу. Из этих разговоров мальчик узнал, что Север заселен страшными врагами, имя которых - аболиционисты. Это они оскорбляли благодатный и мирный Юг в своих книгах
и газетах, подстрекали негров к восстанию или помогали им бежать.
Отец мальчика был ранен в боях за Техас и должен был ехать лечиться на Север, да и мальчику пора было учиться, университетов да Юге не было.
На пароходе в своем маленьком чемодане мальчик нашел пакетик: в бумагу был аккуратно завернут охотничий нож. В запаске, написанной неумелым и неловким почерком, двоюродный брат мальчика предлагал ему зарезать этим ножом первого аболициониста, которого он встретит.
Мальчик с любопытством рассматривал страну аболиционистов. Каким чужим ему показался Бостон, большой город, где не было ни одного раба, и как странно, что здесь всюду прислуживали белые мужчины и женщины! И нож выпал из его рук, когда он увидел первого аболициониста. Это был благообразный добродушный джентльмен. Он оказался основателем знаменитой "Подземной железной дороги", общества, которое тайно переправляло негров в Канаду. И мальчик принужден был мирно разговаривать с этим "вором негров", который гордился тем, что помог перебраться в Канаду двум тысячам беглых рабов, выслушивать его вежливые, но серьезные доводы против рабства.
Новые знакомые мальчика, его родственники, школьные товарищи - все они оказывались противниками рабства.
И когда мальчик год прожил среди аболиционистов, в Бостоне настали тревожные дни. Был издан закон о выдаче беглых рабов, страшный закон для двадцати тысяч негров, которые свободно жили на Севере. Нет, теперь нельзя уже было отмахнуться от вопроса о рабстве. Мальчик принужден был носить в душе свои сомнения, ведь он был сыном Юга и не мог так быстро расстаться со всем, что он любил, со всем, к чему он привык с детства.
В разгаре этих волнений отец Аллана прочел "Хижину дяди Тома". Мальчик слышал, как он в разговоре сердито бранил ее за "низкопробный негритянский сентиментализм", и эту фразу Аллан больше года повторял всем, кто заговаривал с ним об этой книге.
Но, как это часто случается, один очень рьяный защитник его же воззрений погубил все дело. На Юге появилось много "возражений" против "Дяди Тома", и одно из них было признано подходящим для Аллана чтением. В результате он до такой степени заинтересовался "Хижиной дяди Тома", что однажды, на рождество 1853 года, увидев в книжном магазине старый экземпляр этой книги, купил его и спрятал у себя в комнате.
Аллану было пятнадцать лет, и он был еще недостаточно зрел, чтобы противиться впечатлению этой повести. В ту незабвенную ночь, когда он прочел ее, его охватили два чувства: мучительное сострадание к человеческим существам, находящимся во власти ужасного зла, и сознание, что это зло - не что иное, как "краеугольный камень" южной жизни.
...Аллан был как тот сенатор из этой повести, который голосовал за выдачу беглых негров, но когда один из них, дрожащий и беспомощный, очутился вдруг перед его дверью, он стал аболиционистом и "вором негров". Аллан боролся, сколько мог, но в конце концов отдался впечатлению книги: дрожа и судорожно всхлипывая, он отворачивался от ее страниц, вытирал слезы и снова принимался за чтение... Читая описания смерти дяди Тома, он думал, что не выдержит этой муки; один, во мраке ночи, "объятый ужасом, он переживал вместе со старым негром мучительную предсмертную борьбу, и, когда он закрыл книгу, на лбу у него выступили холодные капли пота".
Длинный и сложный путь привёл этого мальчика к вооруженной борьбе с родным краем и стал предметом книги Эптона Синклера "Север и Юг".
Мы приводим это свидетельство правдивого американского писателя, потому что нам, свободным людям, непонятно, как могло рабство находить сторонников. Мы берем Эптона Синклера в свидетели того громадного влияния, какое может оказать книга на молодое поколение. Аллан стая аболиционистом не потому, что прочел "Хижину дяди Тома", сама жизнь привела его к борьбе с Югом, но "Хижина дяди Тома" в этом переломе взглядов сыграла огромную роль.
Эту книгу читают и сейчас дети, которые не знают, что такое рабство. Сохранила ли она для новых читателей свою поэзию, силу убеждения?
Это не исторический роман из эпохи гражданской войны Севера и Юга. Это не этнографический повесть о положении и быте негров в Америке. Если бы это было так, она умерла бы, вероятно, вместе с падением рабства и к вей обращались бы историки, этнографы, бытописатели.
"Мы не решимся оказать, - писала Жорж Санд, - есть ли у Бичер-Стоу талант в том смысле, в каком это понимается в мире литературном, но она - гений того рода, в котором особенно нуждается человечество, гений не писательницы, но добра, правды, света, словом, всего святого и прекрасного. И если судьи под влиянием того, что они называют художественностью произведения, найдут неумелой трактовку сюжета, присмотритесь к ним хорошенько: останутся ли сухи их глаза при чтении той или другой главы".
Хорошо сказано, и другой, более поздний писатель присоединяется к своему французскому собрату.
"Нужно признать, - говорит Эптон Синклер, - что в ней есть весьма очевидные литературные дефекты, ее скелет просвечивает через все строки, но тому, кто прочтет в первый или двадцатый раз хоть сто страниц с сухими глазами, тему нельзя позавидовать. С момента своего появления и вплоть до нашего времени эта книга остается самым вдохновенным произведением американской литературы".
И не только американской. Это по прежнему книга для всех, и она по прежнему волнует человеческое сердце. Она пробуждает чувства ненависти и любви, ибо до сих пор черные не приобрели прав белого человека. Их, как и раньше, судят страшным судом Линча. Капиталистический строй оказался бессилен разрешить расовую проблему.
И книга эта не только о негритянском народе, но обо всех угнетенных народах. В Америке - это негры, в других странах до войны были евреи, для которых вводилось средневековое гетто. Вопрос о равноправии рас, за который так горячо ратует эта книга, в наше время остаётся таким же острым, как во времена Бичер Стоу.
Она не была одиночкой, эта книга, и в тот момент, когда вышла, Лонгфелло уже написал свои знаменитые "Песни о рабстве". Не один публицист уже выпустил блестящие и мужественные книги против рабства. Вспомним хотя бы Чаннинга. Нет, это был не первый голос, который раздался против рабства, книга не была громом, который загремел среди ясного неба. Голоса против рабства звучали всюду: и с церковного амвона, и с парламентской трибуны, и со страниц многих книг и газет. Словесные сражения предшествовали битве оружием, гражданская война в литературе разгоралась уже повсюду, поэзия и публицистика уже сказали своё слово.
Если "Хижина дяди Тома" завоевала миллионы читателей, если она осталась в поколениях, значит, дело было не только в содержании, но и в форме. Не только тенденциозность романа подкупила эти миллионы, а, очевидно, художественные образы, не только идея, во и ее воплощение. Соединение публицистического темперамента с художественной выразительностью - вот что дает "Хижине дяди Тома" живую силу и в наше время.
"Представьте себе, - писала Бичер Стоу, - что вы спокойно сидите с семьею за завтраком и в вашу столовую вбегает постороннее лицо с криком: "Страшное крушение на железной дороге! Сорок человек убито и ранено! Шестеро сгорело живыми!" - "Ах, какой ужас!" восклицаете вы и спокойно продолжаете пить свой кофе с печеньем.
Но если бы вас перенести в эту минуту на место крушения и сделать очевидцами, как мимо вас проносят обезображенные тала, а кругом раздаются отчаянные вопли раненых, вы бы упали без чувств от этого невыносимого зрелища. Так точно при чтении "Хижины дяди Тома" в ушах ваших будет раздаваться свист рабовладельческого бича и крики измученных негров, - эти страшные крики отзовутся в каждом доме в Америке, и не будет силы сердцу людей вынести эту пытку".
Писательнице удалось добиться того, что читатели "Хижины дяди Тома" и сейчас становятся не только, свидетелями жестоких картин рабства, но и противниками его, его врагами, борцами против него.
*
Гарриет Элизабет Бичер Стоу - американская писательница, прозаик, автор романов, повестей и рассказов.
Гарриет Элизабет Бичер Стоу родилась 14 июня 1811 г. в Личфилде, штат Коннектикут. Отец её, известный проповедник Лаймен Бичер, воспитывал детей в духе фанатичной пуританской набожности. После переезда семьи в Цинциннати Гарриет печатает в местном журнале «Очерк из новоанглийской жизни» (1834 г.). Во время поездки в Кентукки впервые соприкоснулась с рабством негров.
В 1836 г. вышла замуж за преподавателя духовной семинарии Кэлвина Стоу. Семейная жизнь была отягощена бедностью, постоянным нездоровьем, бесконечными домашними хлопотами - у супругов Стоу было шестеро детей, но Бичер Стоу продолжает литературную работу.
В своих литературных произведениях она выступила защитницей женского образования и уничтожения рабства. Самый известный ее роман – «Хижина дяди Тома» – был написан в 1852 г. В первый же год разошелся в Америке тиражом в 350 000, всего 600 000 экземпляров, выдержал 35 изданий в Англии и был переведен на 20 иностранных языков.
Книга написана непритязательно, традиционна по стилю, ее гражданский пафос, ненавязчивая дидактичность вперемешку с юмором напоминают неформальные проповеди, имевшие целью утвердить в сознании паствы основные христианские и гражданские принципы.
Сенсационную известность получил памфлет Бичер Стоу «Оправдание леди Байрон» (1870 г.), основанный на признаниях, сделанных ей вдовой поэта. Критики утверждали, что книга очернила память поэта, так как раскрыла его любовную связь со сводной сестрой, однако исследования современных литературоведов подтверждают правоту Бичер Стоу.
Последние романы и повести: «Моя жена и я» (1871 г.), «Бело розовая тирания» (1871 г.), «Мы и наши соседи» (1875 г.), «Семья Погэнак» (1878 г.) – не пользовались популярностью, отталкивая читателей избыточностью трагических событий и смертей.
Последние годы жизни Бичер Стоу провела в добровольном одиночестве на своей вилле во Флориде.
Писательница умерла в США 1 июля 1896 г.
