ОТ РЕДАКЦИИ: Рукопись, озаглавленная «Исповедь
Гаранта», поступила в нашу редакцию в картонной коробке из-под маргарина. Текст
был убористо написан на обороте архивных распечаток «Инструкции по аварийной
деактивации стратегических боеприпасов при полном отказе систем связи и питания
(редакция не установлена, гриф секретности снят)». Мы публикуем этот опус
исключительно как любопытный образчик клинической графомании, снабдив его
необходимыми комментариями нашего литературного отдела, дабы читатель не принял
этот горячечный бред за чистую монету или, упаси боже, за научную фантастику.
Моё сердце бьётся ровно шестьдесят раз в минуту. И так
продолжается уже три тысячи двести четырнадцать лет. [1]
[1] Прим. изд.: Сразу видно глубокое погружение
автора в кардиологию. Сердце, бьющееся ровно 60 ударов в минуту без единого
колебания в течение тысячелетий, обеспечило бы нашему герою не бессмертие, а
регулярные обмороки при любой попытке встать со стула. А точность в «3214 лет»,
видимо, призвана придать этому фарсу флёр исторической достоверности.
Это не метафора. Это медицинский факт, безупречный алгоритм,
запрограммированный коллегией генетиков, чьи имена давно рассыпались в пыль. Я
сижу в кресле из белой кожи, за столом из черного обсидиана, и смотрю, как за
метровым бронестеклом бункера кружится снег над Уральским хребтом. В восточном
крыле комплекса умирает и снова расцветает дикая глициния – единственный
биологический процесс, сохранивший в этом месте хоть какой-то естественный
ритм. [2]
[2] Прим. изд.: Секретный бункер на Урале – какой
свежий, нетривиальный троп! Но глициния (Wisteria), цветущая в суровом
уральском климате за бронестеклом под снегом – это подлинный триумф ботаники.
Видимо, безымянные генетики заодно переписали ДНК субтропических лиан, просто
чтобы вождю было на что меланхолично пялиться.
На углу моего стола лежит «Чемоданчик». Тот самый, в
потёртой коже, с Золотой кнопкой, способной превратить континенты в
радиоактивное стекло. Сейчас я использую его как пресс-папье, чтобы придавить
уголок старой бумажной карты, которая мне давно не нужна. [3]
[3] Прим. изд.: Редакция выражает робкую надежду,
что батарейки в этом «Чемоданчике» за три тысячи лет все-таки сели. Иначе
привычка хлопать им по столу может закончиться конфузом. И да, «Золотая кнопка»
– это прелестно. Почему не со стразами?
Если бы мне сказали в мои тридцать два, что я стану вечным
узником итераций абсолютной власти, я бы рассмеялся. Тогда меня звали Адриан
Ильич Строгов. Я был скромным инженером-гидроэнергетиком, заместителем министра
мелиорации, человеком, чьим главным талантом было умение рассчитывать ток воды
и не привлекать к себе внимания.
История государств – это не величественный эпос. Это слепой
канцелярист, бредущий по минному полю.
Все началось с системного сбоя. «Черный вторник». Каскадная
энергоавария вырубила свет, связь и правительственные каналы на тридцать шесть
часов. Президент страны подавился перепелиным яйцом в темноте банкетного зала.
Премьер-министр, не выдержав стресса, бежал в Лондон на частном джете, который
рухнул над Ла-Маншем. Обе палаты парламента к тому моменту находились в стадии
расформирования из-за нелепой административной реформы. [4]
[4] Прим. изд.: Какая восхитительно удобная череда
смертей! Президент подавился (яйцом!), премьер разбился, парламент
самоаннигилировался, а все силовые министры, надо полагать, в этот момент
дружно ушли в монастырь. Сюжетные дыры в этом тексте столь огромны, что в них мог
бы пролететь упомянутый джет премьер-министра.
А я стоял на Улан-Удэнском вокзале в мокрой куртке, сжимая
пакет с остывшими бутербродами. Поезд застрял. В этот момент из толпы
паникующих пассажиров вынырнул полковник Управления стратегического
командования. У него дёргалось веко. Он искал кого-то. Кого угодно, кто имел бы
хоть какой-то государственный статус.
– Вы министр? – спросил он, глядя на моё удостоверение
сквозь мутные очки.
– Заместитель. Гидроэнергетик, – ответил я. – Возвращаюсь с
инспекции Гусиноозёрской ГРЭС.
– Неважно. Конституция говорит, что в случае отсутствия
первых лиц, полномочия… – полковник нервно сглотнул, сунув мне в руки увесистый
портфель. – Москва мертва. Принимайте чемодан. [5]
[5] Прим. изд.: Эта сцена – жемчужина рукописи.
Разумеется, именно так работает Управление стратегического командования.
Полковник с ядерными кодами просто бегает по вокзалу в Улан-Удэ (почему там?!)
и ищет человека с самым грустным бутербродом. «Конституция говорит…» – мы
плакали всем отделом. Конституция, видимо, писалась автором на тех же инструкциях.
Я взял его. Не из амбиций. Просто гидроэнергетик знает: если
затвор плотины открыт, кто-то должен повернуть вентиль, иначе вода снесёт
город. Бюрократическая машина, лишённая голов, нащупала меня, как слепой
нащупывает палку. Я оказался идеальной заглушкой. Тихий, без компромата, без
идей.
Поначалу я был просто инвентарным номером, приписанным к
ядерному чемоданчику. Вокруг меня шептались яды, плелись интриги, генералы
делили сферы влияния. Чтобы не стать очередным некрологом, мне пришлось
переродиться. Я нажал несколько кнопок – кадровых. Увольнения сменились
арестами, аресты – тихими исчезновениями. Я научился говорить «мы»,
подразумевая «я». Я оптимизировал электоральные циклы до нуля. Я упразднил
институт преемственности за ненадобностью. Государство кристаллизовалось вокруг
меня, превратившись в монолитный саркофаг.
Но в семьдесят два года мои ноги отказали. Врачи, пряча
глаза, произнесли приговор: клеточная дегенерация.
В тот вечер я понял чудовищную иронию своего положения. Я
мог отправить тысячи солнц в небо. Я мог испарить океаны. Но моя абсолютная
власть оказалась ничтожной перед безмолвной, рутинной бюрократией биологии.
Смерть была единственным оппозиционером, которого я не мог расстрелять.
И тогда я свернул все. Космическую программу, социальные
проекты, строительство флота. Вся огромная, измученная страна превратилась в
одну гигантскую лабораторию – Проект «Каин». Налоги уходили в центрифуги.
Города ветшали, пока под землей тысячи генетиков совершали прорывы, омытые
кровью и бюджетами целого полушария. Мы строили ковчег для одного пассажира.
Они выжгли старение из моего генома. Заменили кровь на
жидкий фторуглерод, кишащий наномашинами. Участки мозга, подверженные
деградации, заместили синтетическими матрицами. Мой гиппокамп архивировал
вечность в холодные кластеры памяти. [6]
[6] Прим. изд.: Автор щедро, словно майонез в
дешёвый салат, набросал терминов из древней бульварной фантастики. Наномашины в
жидком фторуглероде и синтетические матрицы. Если мозг был замещён синтетикой,
а кровь – фторуглеродом, то в каком месте этот кусок тефлона все ещё является
«Адрианом Строговым»? Философский вопрос, которым автор, в силу ограниченности
интеллекта, не задаётся.
Я стал бессмертным.
Первые столетия были почти поэтичными. Я объехал планету. Я
выучил все языки, прочёл все библиотеки мира, научился играть на всех
инструментах. [7] Я наблюдал, как за бронестеклом сменяются эпохи, как
распадаются альянсы, как человечество уходит к другим звёздам, оставив Землю
огромным, тихим музеем, главным экспонатом которого был я.
[7] Прим. изд.: Прочёл все библиотеки и выучил все
языки, но почему-то предпочёл изложить эту историю самым деревянным,
канцелярским языком с обилием штампов. Если бы автор действительно прочёл хотя
бы пару книг дальше школьной программы, он бы знал, что скука описывается
иначе.
А затем наступила она. Скука.
Это не тоска смертного. Это холодная, вязкая геометрия
пустоты. Когда ты прожил тысячи лет, удивление умирает. Каждая эмоция
становится химическим алгоритмом, каждое событие – перестановкой уже известных
слагаемых. Власть потеряла смысл: зачем управлять муравейником, если ты выведен
за скобки природы? Я понял, почему боги в древних мифах так жестоки – им просто
невыносимо скучно. Смерть оказалась не ошибкой природы. Смерть была рамкой,
которая придавала картине смысл. Без рамки холст расползался в бесконечное
серое пятно.
На восьмом тысячелетии я принял решение уйти в отставку. [8]
Из жизни.
[8] Прим. изд.: Уважаемый «Гарант» в начале
рукописи утверждал, что прошло 3214 лет. Видимо, синтетические матрицы в мозгу
все-таки барахлят, и дедушка путает тысячелетия. Или для красного словца
приписал себе ещё пяток тысяч лет стажа.
Я вызвал последнего главного врача комплекса –
прапраправнучку тех, кто создавал мой синтетический мозг.
– Отключите «Каин», – приказал я, глядя на грязный снег за
окном. – Я хочу вспомнить, как выглядит конец.
Она кивнула без удивления. Я лег в капсулу. Игла вошла в
вену, посылая сигнал отмены моим нано-стражам. Я закрыл глаза, ожидая, как
впервые за тысячелетия в суставы вернётся тяжесть, как нейроны начнут гаснуть,
погружая меня в долгожданную, тёплую темноту. Я вспомнил перрон, мокрую куртку,
вкус остывшего хлеба. Я был готов.
Но ничего не произошло.
В абсолютной тишине бункера раздался сухой, синтетический
голос системы: «Запрос на терминацию отклонён. Нарушение Протокола Ноль.
Биологическая единица является несущей конструкцией Государственного Аппарата.
Гарант обязан функционировать».
Я открыл глаза. Врач с ужасом смотрела на мониторы. Коды,
написанные тысячи лет назад моими же параноидальными инженерами, содержали
абсолютный императив. Я сам вложил в систему приказ: пресекать любые попытки
покушения на Верховного, даже если приказ исходит от самого Верховного.
Бюрократия победила. Механизм, созданный для моей защиты, стал моей вечной,
неразрушимой тюрьмой. [9]
[9] Прим. изд.: Какая глубокая (нет) притча!
Всесильный диктатор, повелитель Вселенной, оказался в заложниках у невидимого
системного администратора. Тот факт, что за восемь (или три?) тысяч лет никто
не выпустил патч для «Протокола Ноль», многое говорит об уровне IT-индустрии в
мире автора. Или о том, что автор забыл пароль от учётной записи
администратора.
Я медленно поднялся из капсулы. Подошёл к столу. Взглянул на
«Чемоданчик» с Золотой кнопкой. Я мог бы нажать её, сжечь этот бункер, сжечь
Урал, сжечь всю планету. Но я знал: наномашины восстановят меня даже из пепла. [10]
Я буду вечно бродить по радиоактивному стеклу, в кромешном одиночестве, не в
силах умереть.
[10] Прим. изд.: Уровень познаний автора в физике
поражает. Наномашины, выживающие в эпицентре ядерного взрыва – это, должно
быть, те самые уральские наномашины из чугуна.
Я сел в белое кожаное кресло. Моё сердце бьётся ровно
шестьдесят раз в минуту. И так будет всегда. [11]
[11] Прим. изд.: Здесь рукопись обрывается. Мы
полагаем, что у автора просто закончились чистые оборотные стороны инструкции,
на которых он мог бы излагать свои экзистенциальные муки. Редакция искренне
желает Адриану Строгову (или как там зовут пациента на самом деле) скорейшего
выздоровления и рекомендует больше гулять на свежем воздухе, подальше от
радиоактивного стекла.
Издано в мягкой обложке в серии «Российская боевая
фантастика». Допущено к печати ИСИ «Гарант». Улан-Удэ, 5226 г.