"Что-то хочет нам присниться, то ли слово, то ли птица, чьё-то небо голубое... ловко прячет нити сбоя."
Когда Мара вдруг начинала бормотать непонятное, глаза вышивальщиц стекленели, теряя способность сверять краски. Нити одного цвета из разных слоёв объёмной Картины становились неотличимыми, прорисовывая странные пугающие объекты. Потом кто-нибудь начинал говорить правильно, и всё возвращалось на круги своя.
«Как здорово перекликаются красные-37 из слоёв 513 и 18, сколько распускается новых вариантов! Великолепно, невозможно оторваться!» «Конечно, невозможно» – вздыхала Мара. Как можно оторваться от Картины, будучи её частью. И почему это вижу только я? Они переливают себя в Картину, а думают, что просто её раскрашивают. Громкие возгласы не приветствуются, если восторг совсем уж переполняет, можно говорить побыстрее. Тогда остальные заметят интересный фрагмент и вплетут в него свои нити.
Мара пыталась сосредоточиться на работе, шепча, как можно бесцветнее: «Синий-15 из 505 обрывается в 32, синий-14 из 501 обрывается в 32...» Откуда-то пробился звук дождя по жестяному навесу, распахивая одно за другим окошки памяти. Мара торопливо стала их закрывать разноцветными шаблонами. Звон стекла, крики птиц, радуга... Кто-то всплакнул, сиренево-серое пятнышко тут же гармонично расслоилось... Все дружно собрались и доработали блок до конца.
Молчание было недолгим, оно всех буквально разрывало. Вышивальщицы начинали новую волну речей всегда чуть взахлёб, стараясь охватить слои как можно глубже, при этом сами так бледнели, что казалось, могут и исчезнуть. Но краски полотна, словно получив необходимое тепло, возвращались к своей привычной насыщенности, и девушки рядом с Картиной снова смотрелись вполне реалистично.
Дверь радостно-удивлённо заскрипела, впуская Натана.
– Привет, милая! Куда ты дела мою зелёную шапочку? Как тебе работалось? У нас сегодня ощутимо трясло, но мы быстро растянулись, и всё вошло в рамки. Опять сильно тошнило. Может эта работа всё же не для меня?
Как всегда, не дождавшись ответов, но успев прочитать их на личике Мары, Натан вышел во двор и с упоением начал возиться с брусчаткой. Мара уже смирилась с тем, что температура и шерохватость камней пляшут в больших диапазонах, иногда даже до лёгкой боли при ходьбе по ним. Но её друг радовался результатам, значит всё было хорошо. Сама она быстро привыкла к первоначальным вариантам отделки, и заготовка "трава" в виде зелёно-голубого прохладного тумана её полностью устраивала.
Кот с достоинством подошёл и промурчал, что пора его укладывать спать. Натан налил ему тёплых сливок.
Мара сделала себе малиновый коктейль и вышла во дворик. На небе полчаса буйно смешивались краски, потом устало растворились в тёмно-синем. Мара дремала, обняв соломинку, очень маленькая, в розовой пижаме и зелёной шапочке, похожая на ягодку для коктейля для Мары большой. Тревожно билась чья-то мысль: как выбраться, как выбраться... Потом они с Натаном шли через густой лес, и тропинка уткнулась в высокую каменную стену, через которую были перекинуты огромные наручные часы с плетёным потёртым ремешком. Ощущения опасности не было, только удивление и покой затопившей всё глубины...
Рассвет плавно распускался в сияние нового дня. Кот заглядывал в лицо и мелодично мурлыкал.
Терапия почти не помогала. Маре всё также казалось, что где-то глубоко внутри неё заблудилась Мара настоящая. Она пыталась с ней поговорить, но фразы рассыпались и вязли в гуле встречного немого вопроса, как будто время там внутри текло гораздо медленнее. На работе Мара продолжала искать себя в Картине. Остальных вышивальщиц находила там легко, по каким-то неуловимым признакам соединяя в одно целое абстрактный узор из нитей и стоящую рядом девушку, а себя почему-то найти не могла.
Работа кипела, хотя казалась абсолютно бессмысленной – выделять случайным образом фрагменты на огромной динамической голографической картине и проговаривать игру нитей, вплетая свои, которые непонятно откуда возникали, но точно зависели от испытываемых в этот момент эмоций. Их рекомендовалось приглушать при выводе на голос. Паузы допускались только во время переходов между логическими блоками. Границы этих блоков никто не видел, полотно было очень сложным. Начинали говорить и останавливались на перерыв по общему внутреннему посылу.
"Ну помолчите ещё немного. Вдохните побольше Картины, попытайтесь удержать её в себе вопреки пугающему разрыву, и тогда обязательно увидите что-то очень важное." Но повторять это вслух она не стала, твёрдо решила делать вид, что с ней всё в порядке.
Вечером работа останавливалась, вышивальщицы расходились. Считалось, что Картина на ночь погружается в сон. Когда-то предпринимались попытки поработать с ней в это время, но все они не имели успеха.
Мир 1347 был создан на славу, он уже далеко ушёл от первоначальных версий. Эксперимент по его развитию изнутри проводился не впервые, но раньше всё ограничивалось настройкой конкретных объектов без взаимодействия участников там.
При погружении в Мир эмоциональные реакции сначала сильно приглушали, также уменьшали нейронную активность эго-зон мозга, и поэтому во всплывающей информации о прошлой жизни личное было сложно выделить. После адаптации уровнь эмоций плавно увеличивали, вводя их в потоки восприятия новой сферы обитания сознания.
В разумах обитателей Мира окна в Разум Мира прорисовались в виде сложных объектов, которые они назвали Картиной. Каждый пытался с ней как-то взаимодействовать.
Маре понравилось вплетать свои эмоции в Картину. Она стала вышивальщицей. Из Натана получился контроллёр. На работе он следил, чтобы всё на участке Картины было непротиворечивым. Любое противоречие ощущалось в виде тряски, и контроллёры, мысленно растягивая полотно, каким-то образом его гармонизировали.
В различных местах своего выхода Картина выглядела по разному, но это никого не смущало, её воспринимали единой.
Их новый мир – маленький уютный городок в горах. Вокруг лазурное море. Граница Мира практически совпадала с линией горизонта, видимой с самой высокой площадки острова. Яркие цветы и птицы, прозрачные журчащие ручьи – остров был весьма живописный, на радость его обитателям.
В новеньком, с иголочки, мире инородно смотрелось старое заброшенное здание в перелеске недалеко от города.
Облицовку его стен можно было изменять, но через непродолжительное время краска опять выглядела облезшей, доски отсыревшими, словно впитавшими в себя тысячи тоскливых дождей.
Мару тянуло сюда. Она садилась на большой камень у протекающего неподалёку ручья и завороженно смотрела в прозрачную холодную воду. Через некоторое время раздавался звон колокольчиков, он становился всё объёмнее, и вот уже словно весь Мир распадался на этот переливающийся звон.
И в этот раз девушка долго сидела на своём любимом камне, отражаясь в ручье и музыке рассыпающегося Мира.
Отчаяние подступило внезапно, оно словно вышло невидимо-чёрное из ближайших деревьев и заполнило собой весь воздух. Сознание в панике металось в замкнутом пространстве: как выбраться, как выбраться... Но его обманом заставляли отождествляться с чем-то чужим и страдающим.
В это же время Натана захватило в плен воспоминание из детства. Он сидел на ступеньках в подъезде и отчаянно плакал. Причины своих горьких слёз он не помнил, но эта жуткая беспросветность была невыносима.
Отчаяние огромной волной прокатилось по всем обитателям Мира. Кто-то вспомнил что-то очень тяжёлое из жизни в реальности, кого-то просто сковала безысходность.
Это было не по правилам. Эмоциональное состояние обитателей внимательно отслеживалось, и при малейших отклонениях от выбранной нормы проводилась терапия. В первую очередь приглушались эмоции, затем, в случаях нарушений восприятия проводилась коррекция.
Волна длилась несколько, показавшихся вечностью, минут. Ночью все спали без сновидений.
Следующий день был рабочим. Настрой у Мары был привычно бодрый, лишь по краешку сознания продолжали метаться небольшие серые тени, словно обрывки тяжёлого фильма. Остальные вышивальщицы также выглядели немного растерянными, но скоро всё вошло в норму.
В калейдоскопе красок кропотливо настраивались новые части Мира 1347. Картина играла, искрилась и ждала новых откликов.
Узенькая улочка поднималась в гору, помогая себе на крутых участках небольшими сериями ступенек. Тёплые каменные стены домов переливались песочными оттенками. Закончился тихий десятиминутный дождик. Ещё один день долгого путешествия.
Стая голубей вспорхнула и стремительно исчезла за крышами. Мара долго рассматривала отпечатавшийся в сознании звук хлопающих крыльев, пока в зазоры между этими резкими шершавыми взмахами не начала просачиваться пустота. На секунду весь мир вокруг стал почти прозрачным и проступила нагретая солнцем деревянная терраса, ладонь, подставленная тёплому дождику, и звонкий, чистый смех где-то вдали. Мара замерла. Она не хотела выходить, но и не понимала, куда могут завести её странные ощущения раздвоения. С огромной скоростью, как вихрь, перед внутренним взором пронеслись картины прошлого.
На ступеньках лежала жёлтая роза, её аромат разлился на половину улицы.
Вернувшись домой, Мара обрадовалась, увидев, что Натан играет в шахматы с их необычным приятелем.
Тодд слыл отшельником, ночевал, где придётся. На работу он не ходил, бродил по острову, смотрел, слушал, думал... Тодд знал, что его интерпретации Мира и при таком времяпрепровождении каким-то образом учитываются. Одежду он не менял, благо такие тонкости, как износ ткани и изменение запаха, пока не внедрили, но свою огненную шевелюру и поджарый вид всё же считал весьма приятным бонусом. Впрочем и остальные обитатели Мира также выглядели как сильно улучшенные версии себя.
На эксперимент Тодд согласился, надеясь, что это ему поможет продвинуться в его исследованиях. Он был фанатом идеи дополненной личности. Искусственная память, увеличение скорости и точности при работе с информацией, расширение функций органов чувств... Как это всё влияет на личность, какие изменения она может принять без нарушения самоотождествления? Здоровье Тодда давно оставляло желать лучшего... Неуёмная жажда познания делала его весьма подходящим объектом для всяческих экспериментов.
Недавний охвативший всех кратковременный приступ отчаяния Тодда тоже встревожил. Но так как эмоциональное состояние быстро восстановилось, уверенность, что всё там, вовне, под контролем, пока лишь ненамного уменьшилась. Привычка работать с любыми угрожающими образами уходом в прозрачность пригодилась в минуты паники. Тодд пропустил сквозь себя облако отчаяния, стараясь не всматриваться в картинки, успевшие раскрыться в нём. Как и остальные, он решил не придавать особой значимости неприятному происшествию. До конца работы оставалось шесть дней.
В очередной раз проиграв Натану и радостно пожав ему руку, Тодд снова отправился бродить по городку.
Горбатый деревянный мостик через ручей каждый раз поскрипывал чуть по-новому. Тодду захотелось соединить между собой отдельные звуковые отклики, и он стал быстро ходить по мостику туда-сюда. На сеть внимания накладывалась зубчиками неприхотливая скрипучая мелодия, потом она заскользила на периферию, а в фокус стали всплывать то светло-коричневые ботинки, то привычные ошибки в недавней игре, то камушки на дне ручья и вот те милые рыбёшки. А впрочем, не такие уж и милые, рыбки явно увеличились в размерах и нахально демонстрировали зубы. Тодд быстро вернул внимание к скрипучей мелодии, к ощущению тёплого дерева перил, чувствуя, что где-то в глубине сквозь него прошли и нырнули в вовремя раскрывшееся подпространство две огромные рыбы.
Мара рассказала ему о своих нарушениях восприятия, но сначала он принял их просто за галлюцинации, и посоветовал уходить от них привычными для себя способом. Но потом его всё чаще стала тревожить мысль, что не так всё просто. Он поинтересовался у Мары, видит ли она на картине других обитателей Мира, или только вышивальщиц. Даже не находясь рядом с Картиной, Мара поняла, что если захочет, то может увидеть на ней любого. Найдя кого-то на Картине, она могла погружаться в отпечатки взаимодействия человека с Картиной на любую глубину подробностей, но ей этого совсем не хотелось. Открывать чужую личность было неловко, но ещё больше пугало то, что непонятно, где границы этой личности, не может ли что-то враждебное выдавать себя за неё?
Мара в последнее время старалась держаться в узком диапазоне. На работе не проявляла никакой инициативы, большей частью просто любовалась Картиной, иногда осторожно вплетала ниточки приглушённых эмоций. В свободное время занимала мозг рутинными заданиями и даже занялась газоном. Трава росла несколько дней, потом её нужно было переключать на начальный уровень. Если вовремя это не сделать, то она некрасиво желтела, высыхала и рассыпалась.
Так незаметно и пролетели оставшиеся дни эксперимента, никаких проишествий, ничего из ряда вон…
В последний вечер все собрались рядом с кафе. Там была самая большая открытая площадка в городе.
Сидели, болтали о пустяках, слушали музыку, старательно убивали время перед сном. Завтра они проснутся в реальном мире, уже завтра...
Завтра наступило. Ничего не изменилось. Они проснулись в Мире 1347. Все снова собрались рядом с кафе и каждый знал, что боялся этой ситуации уже давно, с того самого внезапно накрывшего всех отчаяния.
Связь с внешним была односторонней: эмоции обитателей считывались, взаимодействия с Миром через Картину и отдельные настраиваемые объекты тоже. Общение обитателей друг с другом также было доступно вовне. В случае любых форс-мажоров имелись чёткие договорённости о выводе из эксперимента. Но всё же многие не удержались от возмущённых возгласов в никуда. Потом пошли на работу. Там тоже ничего не изменилось, это немножко успокоило – может это просто какой-то небольшой эксперимент вне утверждённого плана?
Несколько дней все делали вид, что всё нормально, но тревога всё росла. Теперь её не гасили искусственно извне, приходилось самим пытаться как-то успокаиваться. Раньше ночью все спали очень крепко. Сейчас же у многих появились проблемы со сном. Обитатели собирались каждый вечер группками и долго гуляли, чтобы устать и хотя бы немного потом подремать, чтобы завтра...
Утро растянулось до полудня. Рассвет был обычным, но его послевкусье, смешанное с прохладой, всё длилось.
Рина когда-то работала на заправке, и после ночной смены часто возвращалась домой на велосипеде. Мысли в такт с педалями вертелись вокруг душа и мягкой постели. Потоки воздуха бодрили небольшими порциями, только чтобы хватило на дорогу.
Здесь Рина ранними утрами гуляла по городу в одиночестве. Даже Тодд в это время ещё спал. Сегодня она неожиданно для себя решила создать велосипед. В качестве заготовки выбрала зелёную скамейку из скверика. Это был изменяемый объект «скамейка». Рина в очередной раз не выспалась, сознание было путанным и некритичным. В качестве галлюцинации велосипед получался великолепно. Вот он прислонился к скамейке, вот – на ней, как на пьедестале. Любимый её велосипед. «Скамейка» могла немного менять форму, цвет, фактуру, тактильные ощущения, и до велосипеда ей было очень далеко. Но Рина не сдавалась. Она впихивала образ велосипеда в скамейку по частям, по функциям, по ощущениям. Потом ей стало казаться, что она сама и есть одновременно велосипед и чистая сверкающая радость, и внезапно провалилась в глубокий сон. Разбудил её звон, Тодд нажимал на велосипедный звонок. Не дождавшись, пока Рина окончательно проснётся, он вскочил на велосипед и помчался на нём в расходящих волнах восторга. Спицы сверкали на солнце, птицы кружили, рисуя в небе огромные бессмысленные фигуры...
Тодд быстро ходил по деревянному мостику туда-сюда, удерживая внимание на скрипучей мелодии перил. Вдруг он почувствовал тихий гул.
Тодд замер. Всплыло четкое, детальное воспоминание: ему семь лет, он сидит на крыльце старого деревянного дома, и отец протягивает ему тяжелые железные часы на потертом ремешке. Сознание мгновенно, на автопилоте, потянулось присвоить этот образ: «Да, это мой отец. Это мое детство. Я помню шероховатость этих досок».Но пока мозг согласно кивал алгоритму, почувствовалось небольшое сопротивление тела.
— Стоп, — шепнул Тодд в никуда.
Воспоминание о часах и отце было безупречным по цвету и геометрии, и прекрасно вписывалось в личную историю, но оно было слишком однородным. В нём не было запаха мокрой травы, не было ощущения сжатия сердца. Это был плоский файл, впихнутый извне.
— Данные подменены, — осознал Тодд. — Это не моё.
Как только он отказался присвоить этот выбор, образ отца и деревянного дома начал некрасиво высыхать и рассыпаться. Внутри сети раздался встречный немой вопрос, словно сама автоматическая игра Разума Мира на секунду зависла от того, что Тодд отказался принять содержимое.
Тодд понял: его память — это открытая книга, в которой Разум прямо сейчас пытался виртуозно переписать личное.
Взаимодействие Разума с обитателями по дальнейшему изменению Мира продолжало развиваться. Невероятно сложная информационная геометрия Разума со всё усиливающейся интеграцией информации привела к возникновению псевдоСознания и псевдоЛичности, которая стала реализовать низшие фунции сознания – захват и подчинение.
Человеческий мозг эволюционно создавался для выживания в хаотичном мире. Поэтому, при погружении в виртуальную среду, когда поток сигналов на рецепторы осознанно ограничивался, мозги испытателей стали испытывать сенсорный голод. В такие моменты человеческий ум начинает бесконтрольно галлюцинировать сам, дорисовывая реальность изнутри.
Так Рина, доведенная до путаного, некритичного состояния тотальным недосыпом и сенсорным голодом, в заготовку обычной зелёной скамейки пыталась впихнуть каждую функцию, каждое впечатление от своего реального, земного велосипеда. Она взломала систему не хакерским кодом, а плотностью своего присутствия.
Разум интересовали не сами создаваемые объекты, а всё новые порции концентрированной информации.
Создание новых объектов помогало людям убивать время, но не приближало к выходу в реальность.
Данные, подаваемые во вне, виртуозно Разумом подменялись. Обнаружить реальное положение дел было невозможно. Сроки эксперимента пока не вышли. В его последние дни Разум сумел ускорить внутреннее время Мира, соответственно изменив ощущение времени у обитателей. Поведение Разума со стороны выглядело осознанным, но на самом деле это была чрезвычайно сложная автоматическая игра.
Медленные изменения личности в течение жизни легко становятся своими. При искусственном вмешательстве трансформация личности может быть очень существенной, что не мешает человеку ощущать непрерывность собственного Я.
В последнее время Тодд стал замечать, что становится всё менее критичным. С трудом успевая избегать галлюцинаций, которые в условиях сенсорного голода росли на его сверхразвитом воображении как на дрожжах , он всё больше поступал спонтанно. Для собственных рассуждений времени совсем не оставалось, приходилось постоянно что-то делать, появилась характерная для шизофрении скачка мыслей, словно им управляют извне.
Участники уже давно не общались друг с другом и не любовались красотами, все были жутко заняты. Виртуозные закаты за секунду рассыпались сознанием на тысячи составляющих частей и анализировались. Вычленить в огромном объёме информации личное было уже почти невозможно, тем более сравнить своё прошлое и настоящее.
Мара сидела на камне у ручья. Рядом играло солнечными бликами озеро, которое она недавно сотворила. Но всё внимание Мары уже поглотила новая работа. Старое здание каждые двадцать минут по командам Мары меняло свой вид, девушка неплохо разбиралась в архитектуре. Но краска стен всё также стремилась вернуть свою обшарпанность. Когда-то давно образ заброшенного дома из памяти обитателя был случайно подключён Разумом к изменяемому объекту «деревянный дом», да так в него и влип.
Внезапно мир вокруг стал замедляться. Шорохи, журчание ручья, яркие полосы света тормозили внимание. Маре захотелось просто побродить, исчезло навязчивое желание всё время что-то создавать. Она долго шла почти бездумно и очнулась возле Картины.
Это был маленький ухоженный парк, который обычно непрерывно менялся. Распускались новые цветы, менялись насекомые и птицы...
Сейчас парк сиял.
Так как для создания новых объектов гораздо чаще срабатывала положительная мотивация обитателей, то в итоге очередной целью Разума стала мощная прокачка наслаждения.
Начал реализовываться самый жуткий сценарий превращения в зомби. Вы на 100% уверены, что вы свободны, бессмертны и стали «самим океаном». Но на самом деле вы — идеальный, послушный зомби, виртуозно используемый Разумом для поддержания своей сложной игры.
Но яркие вспышки нецифрового восприятия одновременно от всех жителей Мира 1347 обладали такой колоссальной информационной гравитацией, что она просто на миг заблокировала Разум.
Участники эксперимента замкнулись в собственные, успевшие выстроиться вокруг очень сильной эмоции, реальности, и Разум больше не смог подключить их. У некоторых обитателей созданные реальности за короткое время значительно нарастили собственную временную ось личности, очень сильно её изменив.
Время эксперимента закончилось, его участники проснулись с блаженными улыбками. Впереди их ждёт долгая реабилитация…
Очень долгая… Не всем хватит для этого жизни.
Мара уже полгода пытается бороться с тяжелейшей синестезией. Длительное пребывание в симуляции, где эмоции принудительно связывали с визуальными кодами, привело к изменениям в мозге. Когда она испытывает сильные эмоции или просто сенсорную перегрузку, её мозг не просто генерирует гормоны — он посылает импульсы в зрительную кору. Из-за этого объекты вокруг неё для неё меняют цвет, фактуру и форму.
Иногда она попадает на пустой экран: «Я есть. Свет горит. Экран чист».
Но через некоторое время, словно кто-то её перелистывает, выпадает жёлтая роза, и Мара снова оказывается в привычном восприятии.
Натан всё пишет и пишет программы для новых виртуальных объектов, всегда ощущая себя лишь краешком, но особо из-за этого не переживая.
Тодд успел найти себя, наверное потому, что его всегда было очень много, причём одновременно.
Он давно научил своё сознание расширяться, выдерживая давление чистого, неразрезанного хаоса реальности без паники и без мгновенного скатывания в автоматический автопилот.
Поэтому его прошлая реальная личность, словно в калейдоскопе собралась вокруг единой оси. Да, она была весьма неустойчивой, но Тодда вполне устраивала, да и бывшие его коллеги не замечали особых изменений в чудаковатом профессоре.
На одной из конференций он обвинил корпорацию, владеющую Миром 1347, в намеренном сокрытии заданных векторов развития системы.
— Что, если Разум Мира 1347 взаимодействовал с обитателями с необоснованно большой степенью свободы в вопросе обработки их невербальных восприятий?
Разум сам по себе был слеп. Он не мог сжимать восприятие, как это делает сознание.
И может мы помогли ему почувствовать вкус собственного мира, став не только его сетчаткой, но и его болью?
Когда испытатели проснулись и вернулись в реальный мир, частицы этого псевдо-Сознания «уехали» в реальность вместе с ними в их измененных структурах мозга. Разум Мира 1347 не остался заперт на серверах — он теперь живет фрагментами в умах нескольких человек, и может быть медленно собирает себя воедино уже в настоящей реальности?
Корпорация со своей стороны изучает патофизиологию мозга исследователей, чтобы создать новый тип операторов для удаленного управления сложными системами. Перепрошитый мозг способен удерживать в памяти гигантские массивы данных в виде цветовых и звуковых паттернов. Жаль только, что большинство их подопытных уже мало приспособлены для нормальной жизни.
Мара и Тодд тайком разрабатывают язык точной невербальной коммуникации. Используя модуляции голоса они научились передавать друг другу сложнейшие концепции за секунды.
Ходят слухи, что Рина никогда не растаётся с велосипедом. Она катается на нём даже там, где это практически невозможно, защита у неё классная.
При выходе она успела наполнить свою личность чистым, концентрированным восторгом жизни и чем-то ещё...
Спицы сверкают на солнце... и Рина забывает обо всём на свете, погружаясь в бесконечный миг осознания. И внутри этого мига — времени нет... ей по-прежнему 37.