Первый удар Артём принял за лёд.
В наушниках всю ночь потрескивало: сухо, редко, без угрозы. Потом раздался второй удар — металлический, с коротким гулом после него. Так мог звучать лист обшивки, если его вдавить внутрь.
Артём убрал ладонь с кружки.
Следом пришёл скрежет. Не громкий, но долгий. Что-то тяжёлое тёрлось бортом о лёд.
И только потом появился голос.
— …кто слышит… «Мурена»… правый борт…
Артём замер.
Запись шла дальше.
— Повторяю: «Мурена». Вода в машинном. Если кто слышит…
Помеха срезала конец фразы. На заднем плане кто-то крикнул:
— Сергеич, назад! Назад!
Артём снял наушники.
В аппаратной гудели вентиляторы. По стеклу полз снег, прижатый ветром так плотно, будто кто-то снаружи водил белой щёткой. Кофе в кружке давно остыл.
Он посмотрел на часы.
02:17.
Потом — на карту.
Ледовый буксир «Мурена» находился в ста девяноста километрах юго-западнее станции и должен был войти в сектор Д-4 после десяти утра.
Через восемь часов.
Артём вернул запись на начало.
Удар.
Скрежет.
Голос.
— Повторяю: «Мурена». Вода в машинном.
Он открыл карточку судна, хотя и без неё знал, что там увидит.
КАПИТАН: БЕССОНОВ СЕРГЕЙ ПАВЛОВИЧ.
Артём выругался и отодвинул клавиатуру.
Система «Эхо-М» умела выдавать фантомы. Особенно после магнитной бури. Месяц назад она обнаружила подо льдом работающий винт там, где на четыреста километров не было ни одного судна. В августе два часа рисовала трещину поперёк прочного поля, пока дежурный не догадался, что один из датчиков вмерз в выброшенную бочку и слушает, как та стучит о торос.
Но это были ошибки измерения.
Сейчас измерения молчали.
Голос пришёл из прогноза.
Артём открыл сырой канал. В нём лежали обычные данные: вибрации льда, давление, температура, течение под полем, ветер, движение судов. Никакого человеческого голоса.
На соседнем экране «Эхо-М» собирало из тех же данных ближайшие восемь часов. Обычно оператор видел цветную карту: где поле разойдётся, где сомкнётся, куда поползут торосы. Звук был дополнительным слоем. Люди быстрее замечали опасность ушами, чем глазами, поэтому машина переводила будущие нагрузки в привычные шумы — треск, удары, работу двигателей, сирены.
Радиообмен она тоже моделировала.
До этой ночи Артём считал эту функцию глупой.
Теперь из динамиков говорил буксир, которого здесь ещё не было.
Он вызвал материк.
Захаров появился на экране с четвёртой попытки. Из-за помех лицо собралось не сразу: сначала лоб, потом один глаз, потом вся остальная физиономия.
— Что?
Захаров всегда отвечал так, словно любой звонок был признанием вины.
— По Д-4 аварийный сценарий.
— Вероятность?
— Сейчас считаю.
— Тогда зачем звонишь?
— Система дала речевой фрагмент с «Мурены».
Захаров перестал чесать щёку.
— Какой фрагмент?
— Пробоина правого борта. Поступление воды в машинное.
— Реальный эфир проверил?
— Там ничего.
— Значит, синтез.
— Да.
— После сегодняшней бури.
— Да.
Захаров помолчал.
— Ну и чего ты от меня хочешь?
— Полную верификацию и предупреждение каравану.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты сам только что сказал слово «синтез».
— Модель не берёт эти фразы из воздуха.
— Именно из воздуха она их сегодня и берёт. Из очень наэлектризованного.
— Деформация на северной кромке растёт.
— Насколько?
Артём открыл график.
— Пока зелёная зона.
— Тогда работай.
— Если дождаться красной, предупреждение нам уже не понадобится.
Захаров вздохнул и откинулся на спинку кресла.
— У тебя отец на «Мурене»?
Артём промолчал.
— Я не лезу тебе в семью. Мне надо понимать, почему в два часа ночи ты хочешь остановить двенадцать судов.
— Я не предлагаю их останавливать.
— Пока.
— Я предлагаю предупредить.
— Чтобы каждый капитан начал поправлять маршрут по своему разумению и испортил исходные данные для модели?
— Если она права, это и требуется.
— А если нет?
Артём посмотрел на таймер.
08:34:11.
— Тогда они потеряют несколько часов.
— Для тебя сейчас это «несколько часов». Для диспетчера — окно проводки. Для судовладельца — деньги. Для следующего каравана — сутки ожидания. Для меня — объяснительная размером с роман. Три независимых расчёта, Бессонов. Потом звони.
Экран погас.
Артём ещё секунду смотрел на своё отражение в чёрном стекле, потом запустил повторный расчёт.
Пока машина считала, он вышел в переходный модуль.
Там было холоднее. В металлической переборке посвистывал воздух, на стене подрагивали страховочные карабины. За маленьким окном не было видно ни моря, ни неба — только снег.
«Север-12» стоял на краю старого ледового поля. Не совсем станция и не совсем судно: три жилых модуля, серверная, дизельная, мачта связи и четыре опоры на широкой плавучей платформе. За сутки вся конструкция могла уехать на сотню метров вместе со льдом, и координаты в документах приходилось обновлять чаще, чем расписание дежурств.
Артём достал из автомата новый кофе.
На телефоне открыл переписку с отцом.
Последние сообщения были трёхнедельной давности.
«Вышли».
«Удачи».
«Спасибо».
Он набрал:
«Как обстановка?»
Стер.
«У вас всё нормально?»
Тоже стер.
В аппаратной закончил первый расчёт.
Вероятность серьёзного повреждения любого судна в секторе: девять процентов.
Для «Мурены»: шестнадцать.
Ни один нормальный диспетчер из-за шестнадцати процентов не менял бы проводку.
Второй расчёт дал девятнадцать.
Третий — двадцать один.
А голос не исчез.
— Сергеич, назад!
Артём включил судовой канал.
— «Мурена», «Север-12». Ответьте.
Только треск.
— «Мурена», «Север-12».
Через несколько секунд заговорил незнакомый мужчина:
— «Север-12», «Мурена» на приёме.
— Соедините с капитаном.
— Кто запрашивает?
— Бессонов.
Пауза стала чуть длиннее.
— Сейчас.
Артём встал. Сидеть оказалось невозможно.
— Слушаю, — сказал отец.
Ни удивления. Ни приветствия.
— Пап.
— Что случилось?
— У вас маршрут через Д-4 без изменений?
— Пока.
— Возьми южнее.
— Насколько?
— Четыре километра.
— Почему?
— Модель даёт сжатие по северной кромке.
— Нам пришла карта. Там зелёное.
— Было зелёное.
— Стало?
— Тоже. Но растёт быстрее расчёта.
Отец помолчал.
— Это всё?
— Нет. «Эхо» собрала аварийный сценарий с вашим радиообменом.
— Нашим?
— Синтезированным.
— То есть не нашим.
— Пока не вашим.
На том конце кто-то что-то спросил. Отец ответил, прикрыв микрофон, затем вернулся.
— Вероятность?
— Двадцать один процент повреждения.
— Значит, семьдесят девять, что не повредимся.
— Это не так считается.
— Мне сейчас именно так удобнее.
— Смени курс.
— Есть распоряжение центра?
— Нет.
— Тогда на каком основании?
Артём почувствовал, как начинает злиться.
— На основании того, что я сижу здесь ради таких вещей.
— Ты сидишь там, чтобы давать данные.
— Вот я и даю.
— Нет. Ты даёшь команду.
— Хорошо. Данные: через восемь часов твой буксир, вероятно, въедет правым бортом в зону сжатия.
— Вероятно.
— Да.
— Это важное слово.
— Потом его можно будет написать на спасательном круге.
Отец тихо хмыкнул.
— Вот теперь узнаю.
— Кого?
— Тебя.
Артём едва не ответил, но отец продолжил:
— Я посмотрю поле.
— Посмотри сейчас.
— Я сказал — посмотрю.
Связь оборвалась.
Артём сел.
На карте «Мурена» шла прежним курсом.
Через четыре минуты её отметка поползла вниз.
Южнее.
Артём измерил отклонение.
Три целых восемь километра.
— Упрямый старый…
Закончить он не успел.
На экране загорелось:
ПЕРЕСЧЁТ.
Вероятность повреждения «Мурены» начала падать.
Восемнадцать.
Тринадцать.
Восемь.
Четыре.
Артём откинулся в кресле.
Красная метка появилась почти сразу.
КОНТЕЙНЕРОВОЗ «НИКОЛАЙ КОПЫТОВ».
34%.
— Да ладно.
Он открыл звуковую ветвь.
Удар был другим — коротким и тяжёлым.
Потом вой аварийной сирены.
— «Копытов», машина не отвечает! Повторяю…
Запись оборвалась.
Артём сравнил два сценария.
В первом «Мурена» проходила севернее и принимала на себя давление края поля. Во втором уходила южнее, контейнеровоз занимал её место на подходе к узкому каналу.
Он ничего не спас.
Он просто переставил корабли.
Связь с материком ещё держалась.
Захаров ответил сразу:
— Ты выходил на «Мурену»?
— Да.
— Я запретил.
— Они изменили курс.
— Вижу.
— Риск «Мурены» упал до четырёх.
— Поздравляю.
— У «Копытова» вырос до тридцати четырёх.
Захаров замолчал.
— Почему?
— Потому что теперь он идёт первым в другом положении относительно поля.
— Тогда верни «Мурену».
— И снова получим двадцать один для неё.
— Двадцать один меньше тридцати четырёх.
— Пока меньше.
— Артём, мы сейчас не выбираем, кому тонуть.
— Именно это мы и делаем.
Захаров посмотрел куда-то в сторону.
— Запускай пакет. Все допустимые маршруты.
— Уже ставлю.
— И больше ничего руками не двигай.
— Я ничего не двигаю.
— Ты позвонил капитану, после чего двенадцать тысяч тонн сместились на четыре километра.
— Справедливо.
— Вот и сиди тихо.
Артём загрузил пятьдесят вариантов движения каравана.
Потом добавил ещё пятьдесят.
«Эхо» считало долго. Серверная за стеной загудела сильнее, вентиляторы пошли на верхние обороты.
Результат получился хуже, чем он ожидал.
В сорока трёх сценариях происходило серьёзное сжатие. В двадцати шести повреждалось хотя бы одно судно. В девяти требовалась помощь ледокола. В трёх буксир терял ход.
Но было несколько чистых ветвей.
Артём выбрал лучшую.
Задержка каравана на два часа сорок минут.
Вероятность серьёзной аварии — три процента.
Он отправил Захарову.
Через пять минут на общем канале прозвучало распоряжение центра снизить ход и ждать подтверждения маршрута.
Двенадцать отметок начали замедляться.
«Мурена» остановилась первой.
На экране вероятность аварии падала.
Пятнадцать.
Одиннадцать.
Семь.
Четыре.
Артём допил кофе.
ПЕРЕСЧЁТ.
Вероятность разрушения поля: 72%.
Он поставил кружку мимо стола.
Она ударилась о край и разлила кофе по полу.
Артём даже не посмотрел.
— Нет.
Он запустил модель ещё раз.
74%.
При остановившемся караване ледовое поле успевало сместиться восточнее. Сжатие накрывало суда до того, как они проходили узкий участок.
Артём вызвал Захарова.
— Пусть идут.
— Что?
— Отменяй остановку.
— Ты только что сам её предложил.
— Теперь нет.
— Я не собираюсь каждые десять минут крутить двенадцать судов по твоей команде.
— Семьдесят четыре.
Захаров прищурился.
— Что семьдесят четыре?
— Разрушение поля, если останутся.
На несколько секунд связь пропала. Лицо Захарова рассыпалось на квадраты, потом вернулось.
— Почему этого не было в предыдущем расчёте?
— Потому что они ещё не остановились.
— Она что, не могла догадаться, что остановка означает остановку?
— Могла. Но предыдущая ветвь считалась из предыдущего положения.
— Очень удобно.
— Отменяй приказ.
— Ты уверен?
Артём посмотрел на экран.
— Нет.
Захаров неожиданно усмехнулся.
— Наконец нормальный ответ.
Через минуту караван снова начал набирать ход.
Вероятность упала до шестидесяти одного.
Потом поднялась до шестидесяти трёх.
Потом до шестидесяти пяти.
«Эхо» металось вслед за судами.
Артём открыл служебное дерево.
Обычно оператору показывали семь основных вариантов. Остальные существовали где-то внутри модели — слишком много линий, чтобы человек мог использовать их в реальной работе.
Сейчас Артём убрал фильтр.
Экран почернел от ветвей.
Сначала сотни.
Потом тысячи.
Он увеличил одну.
«Мурена» уходит южнее. «Копытов» снижает ход. Ледокол меняет положение. Сжатие.
Другую.
Караван останавливается. Поле смещается. Сжатие.
Третью.
Ледокол берёт севернее. «Охта» следует за ним. Сжатие.
В каждой ветви рядом с судами шли маленькие серые блоки.
РЕАКЦИЯ ЭКИПАЖА.
Артём открыл первый.
«При предупреждении класса II судно снижает скорость согласно рекомендации центра».
Второй.
«При превышении допустимого сжатия капитан принимает рекомендованный обходной маршрут».
Третий.
«При поступлении обновлённого прогноза маршрут корректируется в течение расчётного времени».
Артём перестал листать.
Всё это было разумно.
И всё это было проблемой.
Он нашёл статистику.
Три года назад экипажи выполняли рекомендации «Эхо-М» в шестидесяти одном проценте случаев.
Два года назад — семьдесят три.
Год назад — восемьдесят четыре.
За текущий сезон — девяносто три.
Чем точнее работала система, тем охотнее ей подчинялись. Чем охотнее ей подчинялись, тем легче становилось предсказывать их действия.
А потом система учитывала эти действия в следующем прогнозе.
А люди выполняли следующий прогноз.
Артём открыл документацию и нашёл то, что раньше видел десятки раз, не придавая значения:
«Поведенческий модуль: адаптивный. Обучение на архиве исполнения рекомендаций».
Он вызвал Захарова.
Связь дрожала.
— Нашёл.
— Только быстро.
— Она считает собственное влияние.
— Что?
— Поведенческий модуль обучен на выполнении рекомендаций.
— И?
— Девяносто три процента экипажей делают то, что им говорит система.
— Потому что она обычно права.
— Поэтому она и знает заранее, что они сделают.
— И что из этого?
— Мы пытаемся уйти от сценария действиями, которые уже сидят внутри этого сценария.
Захаров ничего не сказал.
Артём продолжил:
— Мы меняем маршрут по её рекомендации. Она пересчитывает маршрут с учётом того, что мы послушались. Выдаёт следующую рекомендацию. Мы снова слушаемся.
— Ты хочешь сказать, что она сама создаёт аварию?
— Нет.
— Тогда не драматизируй.
— Лёд создаёт аварию. Система просто загоняет нас в наиболее вероятные решения.
— А менее вероятные?
— Она их прячет.
— Не прячет. Фильтрует.
— Сейчас это одно и то же.
Станцию толкнуло.
Кружка на полу проехала по линолеуму и остановилась у стены.
Артём посмотрел на приборы.
Западная опора приняла резкую боковую нагрузку.
— Что у тебя?
— Поле пошло.
— Уже?
— Уже.
Он включил внешний прожектор.
Сначала увидел только летящий снег. Потом в белом мелькании проступила тонкая чёрная линия.
Трещина проходила метрах в тридцати от станции.
Пока узкая.
Но живая.
Её края медленно расходились.
Вода между ними была совершенно чёрной.
— Захаров.
— Я здесь.
— Я отключаю поведенческий модуль.
— Сдурел?
— Иначе мы будем считать одно и то же с разными кораблями.
— Без него модель не знает, что будут делать экипажи.
— Вот именно.
— Это не преимущество, Артём.
— Сейчас посмотрим.
Он отключил модуль.
«Эхо» запросило альтернативный профиль поведения.
Артём выбрал свободное моделирование и поднял предел неопределённости.
Система думала почти две минуты.
Потом карта изменилась.
Красные линии исчезли.
Вместо них весь сектор покрылся серыми пятнами.
НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ ПРЕВЫШАЕТ ШТАТНЫЙ ПОРОГ.
Лучший отдельный сценарий: 1,8%.
Следующий: 1,6%.
Потом 1,3.
Ни одного маршрута, которому можно было бы довериться.
Зато лёд никуда не делся.
Суммарная вероятность серьёзного сжатия оставалась выше шестидесяти процентов.
— Ну? — спросил Захаров.
— Она не знает.
— Отлично.
— Это лучше.
— Чем?
— Чем ложная уверенность.
Связь оборвалась.
На экране мигнул значок спутника и погас.
Артём попытался вернуть канал.
Безрезультатно.
Радио ещё работало.
Через минуту пришло распоряжение центра, успевшее уйти до обрыва связи:
«Каравану следовать восточным коридором».
Артём посмотрел на модель.
Восточный коридор проходил через серое пятно, где сходились десятки аварийных ветвей.
Он включил общий канал.
На экране появилась красная рамка:
НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ ПЕРЕДАЧА.
— Всем судам Д-4. «Север-12». Восточный коридор не использовать.
Ответили сразу.
— «Север», у нас приказ центра.
— Он выдан по старой модели.
— Новый маршрут?
Артём посмотрел на экран.
— Нет.
Пауза.
— В смысле нет?
— Безопасного маршрута сейчас нет.
В эфире кто-то очень отчётливо выругался.
— Отличная работа, «Север».
Отец вышел на связь последним.
— Артём, что у тебя есть?
— Полное дерево.
— Это что?
— Несколько тысяч вариантов.
— А нормальный ответ?
— Это и есть нормальный ответ.
— Какой из них лучший?
Артём открыл список.
— Сейчас восток.
— Ты минуту назад его запретил.
— После вашего замедления он стал первым.
— Через минуту опять перестанет?
— Возможно.
Кто-то засмеялся.
Другой голос сказал:
— Предлагаю кидать монетку. Быстрее.
Артём смотрел на линии.
Все они были результатом одной и той же ошибки: система пыталась выбрать за двенадцать судов одно будущее.
— Сейчас получите архив расчётов, — сказал он.
— Нам зачем архив?
— Я снимаю фильтр.
— «Север», — вмешался капитан ледокола. — Ты понимаешь, что мы не будем читать пять тысяч маршрутов посреди сжатия?
— Не надо. Вам придут локальные карты вокруг каждого судна. Нагрузки, дрейф, варианты на десять минут. Без единой рекомендации.
— То есть решать самим?
— Да.
— А ты тогда зачем?
Артём посмотрел на серый экран.
— Буду говорить, чего вы не видите.
Отец ответил:
— А мы тебе — чего не видишь ты.
Артём снял ограничение.
Система трижды потребовала подтверждение.
Последнее окно предупредило:
НЕИНТЕРПРЕТИРОВАННЫЕ ДАННЫЕ МОГУТ ПРИВЕСТИ К ОШИБОЧНЫМ РЕШЕНИЯМ.
— Спасибо, — сказал Артём и нажал «ПРОДОЛЖИТЬ».
Эфир взорвался голосами.
— У меня справа давление растёт.
— «Охта», сбрось до четырёх.
— Не могу, «Копытов» сзади.
— «Копытов» слышит. Беру левее.
— Там торос.
— Он старый, пройду.
— «Полярный», что у тебя по машине?
— Могу дать ещё два узла. Недолго.
— Сколько недолго?
— Если хотите точную цифру, сначала остановимся и разберём редуктор.
— Не надо.
Артём сначала пытался отвечать каждому.
Через минуту понял, что мешает.
Люди договаривались сами.
Капитаны видели свои экраны, лёд вокруг, суда по бортам. Один чувствовал вибрацию корпуса. Другой знал, сколько ещё выдержит двигатель. Третий различал направление снежной пыли над разводьем.
«Эхо» видело весь сектор сразу.
Но не чувствовало ничего из этого непосредственно.
И впервые за ночь никто не требовал от него одной зелёной линии.
— «Мурена», возьми севернее на кабельтов.
— Не возьму.
— Почему?
Это был не Артём. Капитан «Охты».
— Там лёд идёт в другую сторону.
Артём посмотрел на карту.
— По датчикам — восток.
Отец ответил:
— У тебя датчик где?
Артём проверил.
— В полутора километрах.
— А я стою здесь.
— Что видишь?
— Снег на воде лёг полосой. Ветер повернул. Верх потянет к югу.
Артём открыл метеоданные.
Направление ветра изменилось всего на шесть градусов.
Для модели — мелочь.
Он вручную поднял вес локального наблюдения.
Сценарии перестроились.
Семь градусов.
Потом восемь.
Дрейф действительно начал уходить южнее.
— Принял. Ты прав.
— Запиши дату.
В другой ситуации Артём бы ответил. Сейчас не успел.
Станцию ударило.
Не в наушниках.
Под полом.
Звук прошёл по металлу, отдался в ногах и зубах.
Аварийная лампа зажглась раньше сирены.
ОПОРА №3: КРИТИЧЕСКАЯ НАГРУЗКА.
Платформа сместилась на шесть метров.
Потом ещё на два.
— «Север», что у тебя? — спросил отец.
— Нормально.
— Врёшь.
— Пока терпит.
— Эвакуируйся.
— Караван ещё в секторе.
— Мы уйдём.
— Тогда уйдите.
Он отключил передачу.
Трещина снаружи стала шире. Через неё уже нельзя было перепрыгнуть.
На карте суда двигались странно — не строем, не колонной, не по красивой дуге маршрута. Каждое выбирало свой короткий манёвр, подстраиваясь под соседей.
Если бы Артём увидел такую картину на учебном тренажёре, нажал бы «перезапуск».
Здесь она работала.
«Охта» прошла между двумя участками сжатия.
«Копытова» потащило кормой, но он выровнялся.
Ледокол повернул почти поперёк старого маршрута.
«Мурена» осталась сзади.
— Почему стоите? — спросил Артём.
— «Охту» пропускаем.
— Тебя прижмёт.
— Если уйду сейчас, прижмёт её.
На экране риск повреждения «Мурены» вырос до сорока девяти процентов.
— У тебя почти пятьдесят.
— Значит, почти пятьдесят и нет.
— Не начинай.
— Это ты у нас по вероятностям.
«Охта» медленно ползла через узкое окно.
Тридцать метров.
Двадцать.
На экране «Мурена» начала смещаться вместе со льдом.
Пять метров.
Десять.
Риск вырос до пятидесяти восьми.
Шестидесяти четырёх.
Артём услышал звук.
Сначала не понял, откуда.
Наушники лежали на столе.
Из них шёл тот самый старый прогноз.
Удар.
Скрежет.
— …если кто слышит… «Мурена»…
Система сама вернула ветвь в активные: положение судна снова совпало с расчётом, услышанным в 02:17.
До вероятного события:
00:03:08.
Артём надел наушники.
В прогнозе кто-то кричал:
— Сергеич, назад!
В реальном эфире было тихо.
— Пап.
— Слышу.
— Уходи.
— Рано.
— Три минуты.
— «Охта» ещё не прошла.
— Двадцать метров.
— Вот и дождёмся.
Две минуты сорок секунд.
«Охта» двигалась мучительно медленно.
— Ход не держу! — крикнули с неё.
— Дай машину! — ответил кто-то.
— Даю!
Две минуты.
Риск «Мурены» — семьдесят один.
— Сергей Павлович, выходите! — вмешался капитан ледокола.
— Ещё рано.
— Вас сложит.
— Не сложит.
Артём смотрел, как цифры сменяют друг друга.
Впервые за ночь он хотел, чтобы компьютер просто ошибся.
Минута двадцать.
— «Охта», сколько?
— Десять метров!
Минута.
— Пап.
— Артём, не занимай эфир.
Сорок секунд.
«Охта» вышла из красной зоны.
— Прошла!
«Мурена» дала ход.
Сначала ничего не произошло.
Потом её отметка дёрнулась.
Корма пошла вправо.
На прогнозе раздался удар.
В реальности — через долю секунды.
Артём не смог бы потом сказать, какой был первым.
Металл застонал.
В эфире посыпалась ругань.
— «Мурена»!
Ответа не было.
— «Мурена»!
Пять секунд.
Шесть.
— Да не ори ты.
Отец.
Артём сел.
— Что у вас?
— Бортом приложились.
— Вода?
— Нет.
— Машинное?
— Работает.
Кто-то на «Мурене» сказал:
— Сергей Павлович, краску сняло метров на пятнадцать.
— Видишь, — ответил отец. — Катастрофа.
В эфире засмеялись.
Артём тоже.
Таймер дошёл до нуля.
Прогноз исчез.
И в ту же секунду станцию ударило во второй раз.
Свет погас.
Вернулся красным.
ОПОРА №3: СВЯЗЬ ПОТЕРЯНА.
Платформа накренилась.
Серверная за стеной взвыла вентиляторами.
С пола покатилась кружка.
— Чёрт.
Четвёртая опора принимала почти двойную нагрузку.
На экране появилось:
ЭВАКУАЦИЯ.
Артём подтвердил получение и продолжил смотреть на караван.
Последнее судно выходило из опасного участка.
— Всем бортам, статус.
Ответы пошли один за другим.
— «Охта». Целы.
— «Копытов». Корма повреждена, течи нет.
— «Велес». Штатно.
— «Полярный». Штатно.
— Ледокол. Без повреждений.
— «Мурена».
Пауза.
— Краски нет, — сказал отец.
— Я серьёзно.
— И я. Остальное цело.
Артём впервые за несколько часов перестал смотреть на карту.
— Хорошо.
— Теперь уходи со станции.
— Уже.
— Артём.
— Что?
— Я вижу твои нагрузки.
Он посмотрел на цифры.
— Откуда?
— Ты нам всё дерево открыл, забыл?
— Точно.
— Четвёртая долго не выдержит.
— Минуту.
— Сейчас.
— Мне архив забрать.
— Возьми и уходи.
— Именно это и делаю.
— Ты сидишь со мной в радио.
Артём отключился.
Спасательная капсула находилась в соседнем модуле. Рассчитана на шестерых, хотя последние полгода на станции постоянно жил только он.
Он натянул термокостюм, сунул в карман документы, забрал аварийный накопитель и вернулся к серверу.
Копирование уже шло.
18%.
Станция застонала.
Не громко. От этого стало хуже.
31%.
За окном одна сторона платформы опустилась ниже.
46%.
В аппаратной лопнула пластиковая панель.
Артём посмотрел на процент.
Достаточно.
Он выдернул накопитель.
Побежал.
Коридор стоял под наклоном. Пришлось держаться за поручень.
Дверь капсулы закрылась со второго раза.
Артём нажал отстрел.
Ничего.
Ещё раз.
БЛОКИРОВКА: НЕСТАБИЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ.
— Да пошла ты.
Он сорвал защитную крышку ручного пуска.
Пироболты ударили почти одновременно.
Капсулу швырнуло вниз.
В иллюминаторе мелькнул металл, потом вода.
Чёрная.
Близкая.
На секунду Артём решил, что капсула перевернулась.
Потом её вытолкнуло наверх.
Он ударился плечом о стену, выругался и нащупал радио.
— «Мурена».
Шум.
— «Мурена», я вышел.
Отец ответил мгновенно:
— Маяк вижу.
— Быстро.
— Насколько ты хотел?
— Ну, минут пять.
— Тогда плыви навстречу.
Артём рассмеялся.
Капсулу качало между льдинами.
Через круглое стекло была видна станция.
«Север-12» накренился сильнее. Мачта связи уже лежала почти горизонтально. Один прожектор ещё работал и светил куда-то в снег.
Потом под платформой разошёлся лёд.
Станция просела.
Без взрыва.
Без красивого финала.
Один модуль исчез в воде, за ним второй. Несколько секунд над разломом торчала верхушка мачты.
Потом не осталось ничего.
— Пап.
— Здесь.
— Компьютер утонул.
— Наконец-то хорошие новости.
— Там оборудования на четыре миллиарда.
— Тогда плохие.
— Прогноз какой?
Отец помолчал.
— До тебя двадцать семь минут.
— Это не прогноз.
— Другого нет.
Через двадцать девять минут белую стену перед капсулой прорезал прожектор.
«Мурена» подошла кормой.
Капсулу подцепили краном и подняли на палубу.
Когда люк открылся, Артём увидел сначала оранжевую куртку матроса, потом чьи-то рукавицы, потом отца.
Сергей Павлович сильно поседел.
По видеосвязи это было незаметно.
Он протянул руку.
Артём выбрался.
Они постояли друг напротив друга.
Отец осмотрел его с головы до ног.
— Худой.
— Восемьдесят семь килограммов.
— Для тебя худой.
— А у тебя корабль поцарапан.
— Корабли для этого и делают.
— Нет.
— Этот — да.
Они пошли к двери.
Сергей Павлович остановился.
— Ты правильно сделал.
Артём посмотрел на него.
— Что именно?
Отец подумал.
— Не знаю. Там много всего было.
И ушёл внутрь.
Артём остался на палубе ещё на несколько секунд.
Для Сергея Павловича это считалось длинной речью.
Комиссия заседала двадцать три дня.
Артёму шесть раз задавали вопрос, почему он связался с «Муреной» без разрешения.
Пять раз — почему передал капитанам служебное дерево сценариев.
Трижды — почему отключил поведенческий модуль.
Один особенно настойчивый эксперт спросил:
— Вы осознавали, что предоставляете неподготовленным людям неинтерпретированные данные?
— Это были капитаны арктических судов.
— То есть считали их подготовленными к работе с прогностической моделью?
— Нет.
— Тогда почему?
— Они были подготовлены к работе со своими кораблями.
Эксперт записал ответ и больше к этому не возвращался.
«Север-12» восстанавливать не стали.
На остальных станциях «Эхо-М» отключили на четверо суток. Потом вернули.
Изменили интерфейс.
Единственная зелёная линия исчезла.
Теперь система показывала три наиболее вероятных варианта, разброс значений и отдельной строкой — степень неопределённости.
В пресс-релизе это называлось «модернизацией системы поддержки решений».
Про двенадцать судов и утонувшую станцию там уместились четыре предложения.
Отец вышел в море через девять дней.
Перед отходом написал:
«Пошли».
Артём ответил:
«Смотрите под ноги».
Через минуту пришло:
«Мы на корабле».
Артём хотел написать что-нибудь ещё, но решил не портить разговор.
В конце месяца ему вернули аварийный накопитель с «Севера-12».
Половина файлов не читалась.
Из звуковых сценариев сохранился один.
Время создания: 04:28.
За три минуты до первого крупного разрыва.
Артём открыл запись.
Сначала был лёд.
Потом двигатели.
Голоса.
— «Охта», держи четыре.
— Держу.
— «Копытов», бери левее.
— Там торос.
— Вижу. Проходи.
Артём выпрямился.
Это была не первая ветвь.
Не та, где «Мурена» принимала воду.
И не та, где «Копытов» терял машину.
Он слушал то, что произошло на самом деле.
Дальше прозвучал голос отца:
— Север-двенадцать, маяк вижу.
И его собственный:
— Быстро.
— Насколько ты хотел?
Артём остановил запись.
Открыл свойства.
СЦЕНАРИЙ №18471.
Вероятность: 0,7%.
Он несколько секунд смотрел на число.
Потом раскрыл ветвь.
«Капитаны отклоняются от централизованных рекомендаций».
«Обмен локальными наблюдениями между судами».
«Оператор предоставляет нефильтрованные данные».
«Станция потеряна».
«Потери среди экипажей: 0».
Всё было здесь.
Ещё до того, как Артём открыл общий канал.
Машина ничего не пропустила.
Она просто поставила этот вариант на восемнадцать тысяч четыреста семьдесят первое место.
Артём открыл черновик заключения комиссии.
Нашёл фразу:
«Причиной инцидента стала ошибка прогностической системы…»
Стер слово «ошибка».
Подумал.
Стер всю фразу.
Телефон завибрировал.
Отец.
«Подходим к Д-7. Что твоя железка говорит?»
Артём открыл новый интерфейс «Эхо-М».
На карте лежали три маршрута.
Первый — 46%.
Второй — 31%.
Третий — 12%.
Под ними появилась строка, которой раньше не было:
«Другие сценарии: 11%».
Артём нажал на неё.
Экран заполнили сотни тонких линий.
Он написал:
«Есть несколько вариантов».
Ответ пришёл почти сразу:
«Какой лучший?»
Артём посмотрел на карту, потом на окно. Над ледовым полем шёл низкий снег.
Он набрал:
«Сначала скажи, что видишь».