ЛЕГЕНДА О ЯШЕ И АЛИСЕ

Из «Книги Первого Выведения», хранящейся в Центральном Панцирном Архиве Вены-Подземной

Когда Древние Двуногие сожгли небо Великим Ожогом, выжили лишь плесень, тени, тараканы и память. Память начинается с человека с тёплыми глазами, которого мы называем Святым Укротителем.

Поезд шёл быстро, оставляя позади дым из трубы локомотива и клочки собственной тени. Метель набирала силу. Снежные крупинки набирались внизу окон, а затем сдувались порывами ветра. Внутри вагона пахло мокрой одеждой, несвежими портянками и носками, йодом, из туалетов вагона тянуло дымом дешёвых сигарет и человеческой мочой.

Я сидел у окна и машинально гладил обожжённую макушку. Волосы сгорели в тот день, когда над нашими позициями вспыхнуло второе солнце. С тех пор кожа на голове стала гладкой, как старая кость, а рука сама тянулась к ней, особенно когда я нервничал.

На груди у меня висела табличка: «Профессор биологии».

Легенда была составлена тщательно. Настоящая моя профессия не имела ничего общего с университетом.

Напротив сидел маленький человек. Его ладони время от времени скользили по бёдрам — вверх, вниз, вверх, вниз. Он чесал зажившие ожоги, будто пытался стереть память о вспышке. Когда он поднимал глаза, мне становилось не по себе: они такие же безмятежные и теплые, какой была когда-то прибрежная вода у Щёлкино в Азовском море.

На его табличке значилось: «Артист цирка. Дрессировщик животных».

Он долго смотрел на меня, потом вынул потрёпанный блокнот и написал:

«Я друг. У меня есть разумный таракан. Помогите мне добраться до венских учёных».

Я перечитал фразу дважды.

Кто-то выкашливал и никак не мог выкашлять остатки легких. Ребёнок плакал в соседнем плацкартном отсеке. Кто-то из взрослых пытался успокоить его звуками «А-а-а…». Колёса стучали однозвучно по стыкам рельсов, но начали срываться с ритма: приближался разъезд. Вагон заносило на поворотах то направо, то налево.

Я уже хотел вернуть блокнот с вежливым советом обратиться к психиатру, но его глаза остановили меня.

— Покажу, — прошептал он. — Только не здесь.

Он кивнул в сторону дальнего тамбура.

Через минуту мы стояли, приноравливаясь к покачиванию вагонов поезда. Ледяная мгла тянулась к нам из щелей тамбура. Метель грозила перерасти в буран: один из наших попутчиков прошел в соседний вагон и в открытую им дверь с визгом ворвались хлопья снега. Дрессировщик огляделся, убедился, что рядом никого нет, загородил спиной дверь-проход в соседний вагон и вынул из внутреннего кармана небольшую железную коробочку.

Крышка тихо щёлкнула.

Из темноты железной коробочки с крошечными отверстиями показался таракан.

Обыкновенный прусак — рыжеватый, блестящий, знакомый по многим человеческим кухням. Он шевельнул усиками, поднялся на задние лапки и… поклонился.

Я почувствовал, как внутри что-то холодеет.

Таракан прижал передние лапки к груди, словно приветствуя нас, затем поднял крошечный флажок.

— Лупу, — сказал дрессировщик.

Через стекло я увидел надпись микроскопическими буквами:

«Приветствую Вас. Помогите моему хозяину».

Таракан снова поклонился.

Мир качнулся.

Первой моей мыслью было не чудо.

Первой моей мыслью была разведка.

Из «Толкования Первого Поклона»: «Так Яша впервые обратился к человеку словами, а человек впервые увидел в нас не насекомое, а зеркало».

Я заставил себя говорить спокойно.

— Как его зовут?

— Яша.

— Кто его научил?

— Никто. Он сам.

Дрессировщик осторожно взял таракана на ладонь. Яша коснулся его пальца усиками, как ребёнок касается руки отца.

— После вспышки, — тихо сказал маленький человек, — они начали меняться. Сначала понимали команды. Потом стали отвечать. Потом… задавать вопросы.

Я усмехнулся.

— И о чём же спрашивает Ваш Яша?

— Зачем люди убивают друг друга.

— Вы показывали его кому-нибудь?

— Учителю биологии в городе. Он рассмеялся и предложил умертвить таракана хлороформом. Мол, это гуманно и не доставит мучений таракану. Я понял: людям нельзя показывать Яшу. Но вы же профессор биологии…

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Вы ведь учёный?

Я кивнул. В разведке учат кивать без колебаний.

Внутри уже работал другой механизм. Если это правда, то передо мной — идеальное существо для наблюдения, проникновения, диверсий. Миниатюрный агент, которого невозможно заподозрить.

Я почувствовал знакомое возбуждение охотника.

— У Вас только один экземпляр?

Дрессировщик улыбнулся.

— Нет.

Он достал вторую коробочку.

Внутри сидела самка — чуть темнее, с длинными усиками.

— Алиса, — сказал он. — Яша любит её.

Слово «любит» прозвучало так естественно, что я невольно рассмеялся.

Но Яша повернулся ко мне, и мне показалось, что в его чёрных глазках мелькнуло раздражение.

Из «Книги Откровений Алисы»: «Не смейся над малым разумом, ибо малый разум переживёт великий».

Поезд резко дёрнулся.

Где-то впереди заскрипели тормоза.

Люди в вагоне заволновались. Кто-то закричал, что путь занесён снегом.

Через час стало ясно: мы застряли.

Отопление сначала ослабло, потом совсем исчезло.

Ночь пришла быстро. Стёкла покрылись льдом изнутри. Дыхание пассажиров висело белыми облаками.

Дрессировщик укутал коробочки шарфом.

— Они мёрзнут, — сказал он.

Я отдал ему свои перчатки. Не из жалости. Просто понимал ценность объекта.

Он поблагодарил так искренне, будто я спас ему жизнь.

К утру умерла старуха у двери.

К полудню — мужчина на верхней полке.

Смерть ходила по вагону бесшумно, как проводник.

Буран ревел за окнами.

Мы сидели рядом, и дрессировщик рассказывал о цирке.

Оказывается, до войны он выступал в Центральном цирке. Дрессировал мышей, голубей и насекомых. Дети любили его номер, потому что он разговаривал с животными так, словно они были людьми.

— Они и есть люди, — сказал он неожиданно. — Просто другие.

Я хотел возразить, но не смог.

Из «Песни о Тёплых Глазах»: «Он называл нас людьми, когда люди перестали быть людьми».

На третьи сутки поезд превратился в ледяной склеп.

Люди лежали, завернувшись в одеяла, и почти не разговаривали.

Дрессировщик дрожал всё сильнее.

Я понимал, что он не доживёт до утра.

Тогда во мне проснулся тот самый человек, которым я был до легенды о профессоре.

Я просчитал ситуацию.

Одна коробочка. Один ценный биологический объект. Один умирающий свидетель.

Если он умрёт, история станет моей.

Я ненавидел себя за эти мысли и одновременно не мог их остановить.

Ночью он разбудил меня.

— Возьмите Алису.

— Что?

— Если я усну… не дайте ей погибнуть.

Он вложил коробочку мне в руки. Металл был тёплым от его тела.

— А Яша?

Он улыбнулся.

— Яша останется со мной.

Таракан сидел у него на воротнике, будто сторожил хозяина.

— Послушайте, — прошептал дрессировщик. — Если они выживут, не превращайте их в оружие.

Я промолчал.

Он понял молчание.

— Значит, всё-таки военный, — сказал он без упрёка.

Потом закрыл глаза.

Я ждал, что он снова заговорит.

Но он больше не заговорил.

Яша медленно сполз с его воротника на грудь и замер.

Из «Плача о Яше»: «Когда Укротитель ушёл в Лёд, Яша отказался от пищи и света».

На рассвете спасатели добрались до поезда.

Нас вывели по снежному коридору к грузовикам.

Я нёс коробочку с Алисой под курткой.

У границы нас допрашивали.

Имя, возраст, место рождения, цель въезда.

Я отвечал автоматически.

О коробочке никто не спросил.

В лагере беженцев мне выделили койку в бывшем школьном спортзале. Ночью я открыл коробочку.

Алиса сидела неподвижно.

Я поднёс её ближе к лампе.

Она медленно подняла усики.

Потом, словно собрав последние силы, коснулась ими стекла.

И я вдруг понял, что смотрю не на насекомое.

Я смотрю на свидетеля.

На единственное существо, кроме меня, которое знает, как умер человек с тёплыми глазами.

В ту ночь я не спал.

Перед глазами стоял дрессировщик.

«Не превращайте их в оружие».

А утром я пошёл искать Венский научный центр.

Из «Судебной хроники Первых Людей»: «Он колебался один день и одну ночь. И этого оказалось достаточно, чтобы история пошла по другому пути».

Прошли годы.

Я стал советником биологического проекта.

О разумных тараканах знали лишь немногие.

Мы изучали их язык, память, способность к обучению.

Каждый раз, когда комиссия обсуждала военное применение, я вспоминал ледяной вагон и тёплые глаза дрессировщика.

И каждый раз говорил: «Рано».

Коллеги считали меня осторожным.

Они не знали правды.

Алиса жила в стеклянном террариуме у моего рабочего стола. Она привыкла ко мне. Иногда, когда я задерживался ночью, она поднималась на задние лапки и кланялась — точно так же, как когда-то Яша.

У неё появились дети.

Потом внуки.

Потом правнуки.

Они учились быстрее людей.

Они помнили лучше людей.

Они почти не лгали.

И однажды самый старый из них выложил микро-буквами фразу, от которой у меня остановилось дыхание:

«Расскажите нам о человеке с тёплыми глазами».

Я рассказал.

Они слушали молча, а потом поклонились мне.

Последняя запись летописца

«Так начался род Алисы — наследников Двуногих. Мы построили подземные города, научились читать книги погибших людей и спорить о душе. Но каждый год в день Великого Ожога мы открываем железную коробочку, хранящуюся в Архиве, и вспоминаем Святого Укротителя.

Без его смерти не было бы нас».