Лера бродила между лотками в Измайловском Кремле. Блошиный рынок пах старыми книгами, нафталином и чужими судьбами. Её взгляд упал на зеркало в тяжёлой деревянной раме — тёмный дуб, простая, но красивая резьба. Оно треснуло на несколько крупных частей, но в раме держалось крепко.
— Осторожнее, дочка. — Старушка-продавщица поправила платок. — Сегодня утром случайно задела, уронила. А разбитое зеркало — к несчастью, говорят.
— А вы сами верите? — спросила Лера.
— Да ты что, — старушка махнула рукой. — Я весь век этим торгую. Приметы — для покупателей, у кого воображение богатое. Мне б дожить спокойно, пенсия маленькая.
— Я вообще-то новое стекло вставить хотела, — пожала плечами Лера. — Рама красивая. Беру. Полторы тысячи хватит?
— Ой, спасибо, родная, — старушка просияла. — Это ж я на две недели молока с хлебом куплю.
Дома Лера повесила зеркало в спальне. Вечером, когда муж уснул под бубнение телевизора, а дети давно дышали в подушки, она подошла к зеркалу. Трещины превратили отражение в лоскутное одеяло.
В большом куске слева жила та Лера, что бросила театральный на втором курсе. Она узнала о беременности и испугалась. «Ребёнку нужна стабильность», — убедил Серёжа. Она забрала документы.
В правом треугольнике — та Лера, что не решилась уйти после первой измены. «Семья дороже», — сказала свекровь. Она осталась.
В самом центре — та, что сегодня не вымыла посуду и получила: «Ты дома целый день, а толку ноль».
Лера провела пальцем по холодному стеклу. Ей почудилось: осколки тихо звякнули. Как забытые ключи — тоскливо и обречённо.
— Две непрожитые жизни… — прошептала она, наклоняясь над стеклом. И мысленно закончила строчку из песни: «Разлетаются звеня».
Слова продавщицы о том, что разбитое зеркало — к несчастью, внезапно отозвались внутри горькой усмешкой. Семь лет она живет в чужой квартире, со ставшим чужим мужем, покорно играя по навязанным правилам роль «правильной матери». Словно вся её жизнь треснула задолго до этой покупки.
И вдруг Лера засмеялась. Громко, в голос, так что на кухне звякнула кружка.
— А давай посмеёмся над тобой, — сказала она зеркалу. — Не хочешь быть к счастью? А я сделаю.
Она достала красную помаду, которой не пользовалась три года, и обвела самый крупный осколок в сердечко. На другом нарисовала улыбку.
В третьем — самом мелком, величиной с ноготь, — она вдруг разглядела лицо. Смеющееся. С гримом клоунессы из того самого студенческого спектакля, который они так и не успели сыграть.
— Вот ты где, — прошептала она. — В осколке. А я думала, умерла насовсем.
Утром Лера не стала заклеивать трещины и не пошла менять стекло. Она взяла листок и крупно написала: «Я иду на кастинг во взрослую театральную студию. Во вторник. В 19:00». Пришпилила его к раме, прямо над разбитым местом. И подмигнула своему отражению.
Осколки, как ей показалось, подмигнули в ответ.
А примета рассыпалась в пыль. Потому что разбитое зеркало — это не к несчастью. Это знак, что прежнее целое разрушено. А новые осколки можно сложить заново. По-своему.