Глава 1. Торшер
В моей профессии главное — не моргать.
Это первое правило, которое я выучил, когда ещё был учеником. Старик говорил: «Человек моргает двадцать раз в минуту. Двадцать раз он закрывает глаза и не видит правды. Твоя задача — поймать тот единственный миг, когда он открывает их по-настоящему».
Я не моргал уже три минуты.
Напротив меня в продавленном кресле сидела женщина. Лет тридцать пять. Красивая той выцветшей красотой, которая бывает у людей, которых долго выжимали и забыли выбросить. Квартира маленькая, на окраине. Вечер. За окном дождь. В комнате полумрак, горит только торшер в углу — старый, с потёртым абажуром и длинным шнурком, на конце которого болтается тяжёлая кисточка.
Я специально сел так, чтобы этот торшер был у неё за спиной. Свет падал на меня, а она оставалась в тени. Маленькая хитрость: человек в тени чувствует себя защищённым и быстрее расслабляется.
— Вы знаете, зачем я пришёл? — спросил я тихо, почти доверительно.
— Жена прислала? — голос низкий, с хрипотцой. Курит много. Или плакала недавно.
— Жена думает, что он просто заболел. Она не знает про меня. Никто не знает.
Второе правило: смотри не на радужку, а сквозь неё. Как будто пытаешься разглядеть, что горит в комнате за плотными шторами. Если есть свет — увидишь свечение по краям зрачка. Если нет — зрачок будет мёртвым, как у рыбы.
Я смотрел. Оценивал.
У неё было темно. Совсем. Никакого свечения. При этом она явно не в коме, не в депрессии, не под наркотой. Дышит, говорит, злится — вон как сжала подлокотники. Значит, одно из двух: либо она родилась без души (такое бывает раз на миллион, и те обычно не доживают до тридцати), либо её душа не на месте. Либо...
— Я знаю, что вы с ним встречались, — сказал я вслух. — Три года. Тайно. Он обещал уйти из семьи, но не ушёл.
Она дёрнулась, хотела что-то сказать, но я поднял руку:
— Я не осуждаю. Я собираю факты.
Третье правило: не дави на больное место сразу. Обойди вокруг. Пусть она сама подойдёт к краю.
— Он пропал три месяца назад, — продолжал я. — Тело есть, а человека нет. Жена говорит: сидит в кресле, смотрит телевизор, ест, если поставить тарелку перед носом. Но не говорит, не улыбается, не злится. Пустой. Как выключенный телевизор.
Она молчала. Но зрачки чуть расширились. Реакция есть. Значит, знает. Значит, причастна. Вопрос: как?
— Я ищу тех, кто умеет заглядывать внутрь, — сказал я. — И тех, кто умеет забирать.
Она резко подняла голову:
— Вы думаете, я его убила?
— Я думаю, вы его забрали. Это хуже убийства. Убитого можно похоронить и оплакать. А этого — нельзя. Он есть, но его нет. Родные сходят с ума. Дети спрашивают: «Папа, ты меня любишь?» А он молчит. Потому что внутри него никого нет.
Она отвернулась к окну. Плечи напряжены. Я ждал.
Четвёртое правило: в момент сильных эмоций шторы приоткрываются сами. Человек забывает защищаться. Главное — не моргнуть.
Она медленно повернулась. В глазах — слёзы, злость, отчаяние. И в этот момент, на долю секунды, я увидел.
Свечение. Слабое, искажённое, как свет через мутное стекло. Но есть. Значит, она не пустая. Значит, душа на месте. Но почему тогда в глазах было темно?
— Можно я задам один странный вопрос? — спросил я как можно мягче.
— Валяйте.
— Вы когда-нибудь чувствовали, что внутри вас кто-то есть? Кроме вас.
Она замерла. Смотрела на меня в упор. И в этом взгляде было что-то такое, отчего у меня похолодело под ложечкой. Там, где у обычных людей висит зеркало.
Пятое правило: если хочешь увидеть зеркало — попроси разрешения. Добровольный вход даёт более чистую картинку, чем взлом. Но если она откажется, придётся взламывать.
— Я могу заглянуть внутрь, — сказал я. — Просто посмотреть. Ничего не трогать, не забирать. Вы ничего не почувствуете, кроме лёгкого дискомфорта. Как будто кто-то смотрит в замочную скважину.
— Вы сумасшедший, — сказала она, но в голосе не было уверенности.
— Возможно. Но если я прав, то вы тоже не в себе. В прямом смысле.
Она молчала долго. Минуту. Две. Дождь за окном усилился, стёкла потемнели от воды. Где-то наверху завыла собака.
Потом она посмотрела мне прямо в глаза:
— Смотрите.
Шторы. Ищем шнурок.
Я смотрел. Не на лицо, не на зрачки, а глубже. Туда, где у каждого человека есть маленькая дверца. У одних она приоткрыта постоянно — эти ходят по жизни раздетые, их легко читать, но трудно уважать. У других заперто наглухо — к таким не пробиться годами. У неё...
У неё дверца была странная. Не запертая, но и не открытая. Как будто кто-то вставил в проём вторую дверь, поменьше.
Вот он, шнурок. Тонкий, еле заметный. Тянем.
Щелчок.
Тихий, как выключатель торшера в пустой комнате. Я всегда его слышу, даже когда вокруг грохочут поезда или орёт музыка. Этот щелчок — внутри меня. Он означает, что контакт установлен.
Свет зажёгся.
Я увидел.
---
Я работаю двадцать лет. Я видел всякое. Чистые зеркала, мутные, треснувшие, разбитые вдребезги. Видел пустоту — когда душа ушла, а тело ещё ходит. Видел чёрные зеркала — у тех, кто сам забрал чужое и не смог переварить.
Но такого я не видел никогда.
Пустота. Огромное тёмное пространство, в котором висело оно.
Зеркало.
Не плоское, как у всех нормальных людей. Оно было выгнуто вовнутрь с двух сторон — как два блюдца, сложенных друг с другом вогнутыми сторонами. Две чаши, соединённые узкой талией. Двояковогнутое.
В левой чаше сидела она. Маленькая, сжавшаяся в комок. Вокруг неё — груды старой одежды, фотографий, писем. Её прошлое, которое уже не грело, только давило тяжестью. Она закрыла лицо руками и не смотрела на меня.
В правой чаше стоял он. Я узнал его по фотографии, которую показывала жена. Море, пальмы, его улыбка. Здесь он тоже улыбался. Вокруг него кипела жизнь: рестораны, постели, обещания, ложь. Он жил здесь полной жизнью, хотя там, снаружи, его тело сидело в другой квартире и смотрело телевизор стеклянными глазами.
Между ними был перешеек. Тонкая светящаяся нить, которая соединяла их на уровне пупка. Через эту нить они тянулись друг к другу. Она протягивала руку — он отворачивался. Он делал шаг — она прятала лицо. Они не могли соединиться, но и разорвать эту связь было нельзя.
И каждый раз, когда кто-то из них двигался, зеркало вибрировало. По нему шли круги, как по воде. И я чувствовал, как моё собственное зеркало — там, у меня в животе — начинает отзываться на эту вибрацию.
Меня тянуло в обе стороны сразу.
Жалеть и ненавидеть.
Понимать и обвинять.
Спасать и уничтожить.
Я моргнул.
---
— Что? — её голос донёсся откуда-то издалека. — Что вы увидели?
Я сидел в кресле. Дождь всё так же хлестал по стёклам. Торшер в углу горел ровным жёлтым светом. Она смотрела на меня с ужасом.
Я молчал.
Шестое правило: никогда не показывай свидетелю, что ты удивлён. Он использует это против тебя.
Но я был удивлён. Я был в шоке. Я работал двадцать лет и никогда не видел такого.
— Там вы, — сказал я наконец. — И там он. Вы... вы как будто вросли друг в друга.
Она побелела.
— Я не хотела... — зашептала она. — Я просто... я смотрела ему в глаза в тот вечер... он сказал, что уходит к жене... насовсем... и я так сильно захотела, чтобы он остался... так сильно... что...
— Что дёрнули, — закончил я за неё. — За шнурок. Только не у себя, а у него.
— Я не знала, что так можно! — в голосе её зазвенели слёзы. — Я просто смотрела и думала: «Останься, останься, останься»... а потом что-то щёлкнуло... и он... он вошёл в меня. Весь. Целиком. Я почувствовала, как внутри стало тесно. Как будто я проглотила солнце.
Она заплакала. Беззвучно, по щекам текли слёзы, но лицо оставалось неподвижным.
— Я хочу, чтобы он ушёл, — прошептала она. — Но я боюсь остаться одна. Если он уйдёт, от меня ничего не останется.
Я смотрел на неё и думал о седьмом правиле, которое Старик высек во мне так глубоко, что оно стало частью позвоночника:
«Никогда не лезь в чужое зеркало, если не готов нести ответственность за то, что там увидишь. Иногда правда тяжелее, чем ты можешь унести».
Я достал визитку, положил на стол.
— Если решитесь на операцию — позвоните. Я найду того, кто сможет вас разделить. Но это больно. И не факт, что вы оба выживете.
Она посмотрела на визитку, потом на меня:
— Оба?
— Вы теперь не одна. Внутри вас двое. И если я правильно понял устройство вашего зеркала... оно двояковогнутое. Такое бывает, когда две души срастаются через общую боль. Разрезать их — значит разрезать вас обоих. По живому.
Я встал и пошёл к двери.
— Постойте, — окликнула она. — Как вас зовут?
Я обернулся. Торшер за её спиной мигнул — старая проводка, наверное.
— Светлов, — сказал я. — Андрей Сергеевич Светлов. По профессии я зеркальщик.
— А по жизни?
Я посмотрел на неё. На её живот, в котором сейчас ворочалось чужое горе. На её глаза, в которых больше не было темноты — теперь там плескалось двоякое, искажённое свечение.
— По жизни, — сказал я, — я тот, кто смотрит. И иногда — тот, кто не успевает отвернуться.
Я вышел.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул тихо, почти беззвучно.
В коридоре я прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. Моё собственное зеркало пульсировало в такт сердцебиению. Оно никогда не болело. До сегодняшнего вечера.
Что ты со мной сделала? — подумал я о ней. — Что ты сделала с нами обоими?
В животе противно заныло. Я отогнал это чувство, заставил себя дышать ровно.
Восьмое правило. Самое главное.
Не привязывайся к тому, что видишь в чужих зеркалах. Иначе однажды увидишь там себя.
Я шагнул в дождь.
Глава 2. Старик
После той квартиры я не спал трое суток.
Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной висело оно — двояковогнутое зеркало. Две чаши. Перешеек. Она и он, тянущиеся друг к другу и не могущие соединиться. И эта вибрация... она въелась мне в позвоночник. Я чувствовал её даже наяву, когда смотрел в обычные окна или в лужи после дождя.
Моё собственное зеркало вело себя странно. Оно пульсировало. Иногда мне казалось, что там, внутри, кто-то есть. Кто-то чужой.
На третий день я понял: пора к Старику.
Он жил за городом, в старом деревянном доме, который помнил ещё тех, кто строил этот город. Дорога разбита, фонарей нет, автобусы ходят раз в сутки. Идеальное место для того, кто хочет, чтобы его забыли.
Я приехал вечером. Дом стоял тёмный, только одно окно светилось — то, что выходило на огород. Я знал это окно. За ним была комната, где Старик принимал учеников.
Тридцать лет назад я впервые вошёл туда зелёным мальчишкой, которому только что исполнилось двадцать. Ему тогда было сорок — самый сок, самый возраст для зеркальщика. Он уже всё видел, но ещё не сломался.
Сейчас ему семьдесят. Он ещё держится.
Я постучал.
Дверь открылась сама. Не потому, что кто-то открыл, а потому, что петли давно сгнили и ветер толкал створку.
— Заходи, — раздалось из темноты. — Не стой на пороге. Пороги для чужих.
Я вошёл.
Старик сидел в том же кресле, что и тридцать лет назад. То же лицо, те же руки, та же старая кофта с пятнами от чая. Только глаза... глаза стали другими. Раньше они светились, даже когда он молчал. Теперь в них было темно.
Совсем темно.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Здравствуй, Андрей, — кивнул он. — Три года не приходил. Я уж думал, ты забыл дорогу.
— Работа.
— Работа, — усмехнулся он. — Всегда работа. Садись. Чай будешь?
— Буду.
Он налил из закопчённого чайника. Чай был холодный, но я сделал глоток. Таков был ритуал.
— Ну, — сказал Старик, — рассказывай. Зачем пришёл?
Я молчал. Собирался с мыслями. Потом сказал:
— Я видел двояковогнутое.
Старик замер. Рука с чашкой остановилась на полпути ко рту.
— Что?
— Двояковогнутое зеркало. Две чаши, соединённые перешейком. В одной — она, в другой — он. Украденная душа. Или не украденная... я не понял. Они срослись.
Старик медленно поставил чашку на стол. Посмотрел на меня. В тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Ты заглянул туда?
— Да.
— И вышел?
— Да.
— Сам?
Я помолчал.
— Сам.
Старик откинулся в кресле. Долго смотрел в потолок, где трещины складывались в карту неизвестной страны.
— Знаешь, сколько зеркальщиков видели двояковогнутое и вернулись? — спросил он наконец.
— Сколько?
— Двое. Я и ты. Остальные остались там.
У меня похолодело внутри.
— Что значит «остались»?
— А ты не понял? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Двояковогнутое зеркало — это ловушка. Оно затягивает. Тот, кто смотрит в него слишком долго, начинает отражаться в обеих чашах сразу. Его собственное зеркало прогибается. И если вовремя не выйти...
Он не договорил. Я вспомнил вибрацию, которую чувствовал последние три дня. Пульсацию в животе.
— Как понять, что я вышел вовремя? — спросил я.
Старик посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал, подошёл к старому трюмо в углу комнаты. Трюмо было завешено тканью, как клетка с птицей, которую не хотят выпускать.
— Подойди, — сказал он.
Я подошёл.
Одним движением он сорвал ткань.
В зеркале отражались мы двое. Я — усталый, с мешками под глазами. Старик — ссохшийся, тёмный. Всё обычно.
— Смотри внимательно, — сказал Старик. — Не на лицо. Вглубь.
Я смотрел. Сначала ничего не происходило. Потом, на границе видимости, я заметил странное искажение. Моё отражение... оно чуть-чуть не совпадало с моими движениями. Я моргнул — отражение моргнуло на полсекунды позже.
— Видишь? — спросил Старик.
— Да.
— Это первый признак. Твоё зеркало начало прогибаться. Оно уже не плоское. Оно становится двояковогнутым. Если не принять меры, через месяц ты войдёшь в чужое зеркало и не выйдешь обратно.
Я смотрел на своё отражение. Оно смотрело на меня. И в его глазах начинал загораться тот самый двойной свет, который я видел у неё.
— Что делать? — спросил я.
Старик сел обратно в кресло. Налил себе холодного чаю, выпил залпом.
— Помнишь восемь правил?
— Помню.
— Назови.
Я закрыл глаза и прочитал наизусть, как молитву:
— Первое: никогда не тяни первым. Второе: смотри не на радужку, а сквозь неё. Третье: не дави на больное место сразу. Четвёртое: в момент сильных эмоций шторы приоткрываются сами. Пятое: если хочешь увидеть зеркало — попроси разрешения. Шестое: никогда не показывай свидетелю, что ты удивлён. Седьмое: не лезь в чужое зеркало, если не готов нести ответственность за то, что там увидишь. Восьмое...
Я запнулся.
— Восьмое: не привязывайся к тому, что видишь в чужих зеркалах. Иначе однажды увидишь там себя.
Старик кивнул:
— Восьмое правило ты нарушил. Ты привязался. Ты увидел в ней не клиента, не жертву, не преступницу. Ты увидел в ней... себя?
— Нет, — сказал я. — Не себя. Возможность.
— Какую?
Я сел напротив него. В комнате темнело, но свет из окна всё ещё падал на пол длинными полосами.
— Я двадцать лет смотрю в чужие зеркала, — сказал я. — Двадцать лет я вижу чужую боль, чужую ложь, чужую пустоту. И ни разу я не видел, чтобы кто-то пытался удержать другого ценой себя. Она не просто украла. Она впустила. Она взяла его внутрь и теперь носит, как носят чужого ребёнка. Это не кража. Это...
— Любовь, — закончил Старик. — Ты хочешь сказать — любовь.
— Да.
Старик усмехнулся. Впервые за вечер усмехнулся по-настоящему, без горечи.
— Дурак ты, Андрей. Это не любовь. Это голод. Она была пустая внутри, а он был яркий. Она захотела стать яркой за его счёт. Теперь она носит его, как носят дорогую сумку, — чтобы все видели, что она не одна. Но внутри она всё так же пуста. Просто теперь пустота занята.
Я молчал. Мне не нравились его слова, но я не мог их опровергнуть.
— Ладно, — сказал Старик. — Давай по порядку. Расскажи, что ты видел. Каждую деталь. Не торопись.
Я рассказывал. Про две чаши. Про перешеек. Про то, как они тянутся друг к другу и не могут соединиться. Про вибрацию, которая пронзила меня насквозь.
Старик слушал молча, закрыв глаза.
— Перешеек тонкий? — спросил он, когда я закончил.
— Как лезвие.
— Светится?
— Да.
— Цвет?
— Тёплый. Жёлтый, как от торшера.
Старик открыл глаза.
— Плохо, — сказал он. — Очень плохо.
— Почему?
— Потому что тёплый свет значит, что они ещё живы. Оба. И оба хотят быть вместе. Если бы перешеек был холодным, можно было бы резать. А тёплый... тёплый надо греть дальше, пока не перегорит сам. Или пока не сгорят оба.
Я смотрел на него и не понимал:
— Вы хотите сказать, что их нельзя разделить?
— Можно. Но цена... — он покачал головой. — Цену заплатишь ты.
— Я?
— Ты уже вошёл в их зеркало. Ты уже отразился в обеих чашах. Теперь ты часть этой конструкции. Если ты попробуешь их разъединить, перешеек лопнет. Но лопнет он внутри тебя. Потому что ты там был.
Я вспомнил вибрацию. Пульсацию. Отражение, которое моргало с опозданием.
— И что мне делать?
Старик встал. Подошёл к окну, долго смотрел на темнеющий сад.
— Помнишь, как я учил тебя смотреть?
— Помню.
— А учил ли я тебя не смотреть?
Я задумался. Нет, такого урока не было.
— Не учили, — сказал я.
— Потому что я сам не умею, — повернулся он ко мне. — Я смотрел всю жизнь. Я видел столько зеркал, сколько ты не увидишь, даже если проживёшь триста лет. И в конце концов я увидел то, от чего моё зеркало треснуло.
Он подошёл к трюмо и снова накрыл его тканью.
— Хочешь знать, что там? — кивнул он на закрытое зеркало.
— Хочу.
— Там я. Каким я был до того, как заглянул в двояковогнутое. И там я — каким стал после. Мы смотрим друг на друга уже тридцать лет. И не можем отвернуться.
Я молчал. В комнате стало совсем темно.
— Иди, — сказал Старик. — Иди и думай. Ты нарушил восьмое правило. Теперь учись девятому.
— А девятое какое?
Он усмехнулся в темноте:
— Девятое я придумал только что. Звучит так: «Иногда единственный способ не разбиться — это разбиться самому, но по частям, которые потом можно собрать заново».
Я вышел в ночь.
Дождь кончился. Небо было чистое, звёздное. В животе всё ещё пульсировало.
Я сел в машину, но не завёл двигатель. Долго смотрел на тёмный дом, в котором жил человек, смотревший в чужие души дольше, чем я живу на свете.
Потом достал телефон.
Один пропущенный. Незнакомый номер.
Я нажал вызов.
— Алло, — сказал голос в трубке. Женский, с хрипотцой. — Это Светлов?
— Да.
— Это я. Та, у которой внутри двое. Я хочу, чтобы вы их разделили. Любой ценой.
Я закрыл глаза.
В темноте за стеклом зажглась звезда. Одна. Яркая.
— Хорошо, — сказал я. — Я приду.
Глава 3. Отражение
После разговора со Стариком я вернулся домой за полночь, но так и не лёг.
Сидел на кухне, смотрел в тёмное окно и слушал, как в животе пульсирует что-то чужое. Не больно. Противно. Как будто там, внутри моего зеркала, кто-то ходит и не может найти выход.
Я встал, подошёл к трюмо в прихожей.
Обычное зеркало, старое, ещё от родителей. Ничем не завешено. Я никогда его не боялся. До сегодняшнего дня.
Смотри не на лицо. Вглубь.
Я смотрел.
Сначала — ничего. Усталое лицо, мешки под глазами, небритые щёки. Потом, на границе видимости, я заметил.
Искажение.
Моё отражение чуть-чуть не совпадало со мной. Я моргнул — оно моргнуло позже. Я поднял руку — оно подняло чуть быстрее, как будто торопилось.
— Твою мать, — сказал я вслух.
Отражение сказало то же самое, но губы шевельнулись иначе.
Я отошёл от зеркала. Сел обратно на кухню. Налил себе виски, хотя не пил уже лет пять.
Телефон зажужжал.
Я посмотрел на экран. Незнакомый номер. Тот самый, со вчерашнего вечера.
— Слушаю.
— Это я, — голос с хрипотцой. Та, у которой внутри двое. — Вы сказали звонить, если...
— Если что?
— Если я решусь. Я решилась.
Я молчал. Смотрел на своё отражение в тёмном стекле холодильника. Оно смотрело на меня и ждало.
— Вы ещё там? — спросила она.
— Здесь.
— Я хочу, чтобы он ушёл. Я больше не могу. Он разговаривает со мной по ночам. Не вслух — внутри. Я слышу его мысли. Ему там плохо. Ему тесно. Он хочет наружу. А я не знаю, как его выпустить.
— Выпустить просто, — сказал я. — Надо смотреть в глаза пустому телу. Душа сама потянется обратно.
— А почему вы сразу это не предложили?
— Потому что это больно. Ему — когда он будет втягиваться обратно в пустую оболочку. Вам — когда он будет выходить. И мне — потому что я буду держать перешеек.
— А если я не хочу, чтобы было больно?
— Тогда оставьте всё как есть. Он будет разговаривать с вами по ночам. А его тело будет сидеть у окна и ждать, когда жена подаст ужин.
Она заплакала. Тихо, в трубку, почти беззвучно.
— Я приду, — сказала она. — Куда?
— Я сам приду. Завтра вечером. Будьте дома.
— Хорошо.
Я хотел положить трубку, но она спросила:
— А вы? Вы как?
— Что?
— Вы как себя чувствуете? После того как заглянули в меня?
Я посмотрел на холодильник. Моё отражение смотрело в ответ. Оно чуть-чуть улыбалось. Я — нет.
— Нормально, — сказал я. — Работа такая.
— Не врите, — сказала она. — Я теперь знаю, когда врут. У меня внутри двое, я чувствую фальшь за версту.
Я усмехнулся. Горько.
— Моё зеркало начало прогибаться, — сказал я. — Довольны?
Она замолчала. Потом тихо:
— Это я виновата?
— Это я виноват. Нарушил восьмое правило. Привязался.
— К чему привязались?
— К вам. К нему. К тому, как вы срослись. Я двадцать лет смотрю в чужие зеркала и никогда не видел, чтобы кто-то так держался друг за друга.
— Это не держались, — сказала она. — Это засасывание. Я его засосала, как болото.
— Неважно. Важно, что теперь я в этом болоте по колено.
Она помолчала.
— Простите.
— Не за что прощать. Сами выбрали.
— Я не выбирала, — голос её дрогнул. — Я просто смотрела и хотела, чтобы он остался. Разве за это просят прощения?
Я не ответил.
— Завтра в восемь, — сказал я. — Ждите.
Я положил трубку.
На кухне было темно. Только свет от фонаря падал полосами на пол. Я сидел и слушал, как в животе пульсирует чужая вибрация.
Моё отражение в холодильнике сидело напротив и слушало тоже.
Мы оба знали, что завтра ничего не закончится.
Завтра только начнётся.
Глава 4. Вдвоём
Ровно в восемь я стоял у её двери.
Та же квартира, тот же полумрак за окнами. Только дождя не было — вечер стоял тихий, прозрачный, с первым запахом осени.
Она открыла сразу, будто ждала у двери.
— Заходите.
В комнате ничего не изменилось. Тот же торшер в углу, то же кресло, тот же диван. На столе — две чашки, чайник, печенье. Как будто она готовилась к приёму гостей, а не к разговору про украденную душу.
— Садитесь, — кивнула она на диван.
Я сел. Она — напротив, в кресло. Торшер горел у неё за спиной, свет падал на меня, она оставалась в тени. Та же картина, что в первый раз, только теперь мы поменялись местами.
— Вы не спали? — спросила она, глядя на моё лицо.
— Не спал.
— Я тоже. Он всю ночь говорил.
— О чём?
— О жизни. О том, как мы встретились. О том, что он никогда не любил жену. О том, что боялся уйти, потому что дети. Я слушала и не понимала: это он говорит или я придумываю? Они уже перемешались — его мысли и мои.
Я кивнул. Я знал это чувство.
— У меня тоже, — сказал я. — Моё зеркало начало жить своей жизнью. Отражение не совпадает. Вчера я смотрел в холодильник, а оно мне улыбалось.
Она усмехнулась. Коротко, без веселья.
— Значит, мы теперь в одной лодке.
— В одной луже, — поправил я. — Которая с каждым часом становится глубже.
Она помолчала. Потом спросила:
— Зачем вы пришли?
— Вы позвали.
— Я позвала, чтобы вы помогли его вытащить. А вы сидите и рассказываете про холодильник. Вы не похожи на человека, который готов к операции.
Я посмотрел на неё долго. Потом сказал то, что не планировал говорить:
— Я не готов. Я вообще не знаю, как это делать. Я двадцать лет смотрел в чужие зеркала, но никогда не вытаскивал души из двояковогнутых. Старик сказал: цена будет высокая. И я не про деньги.
Она смотрела на меня не отрываясь.
— А про что?
— Про меня. Если я полезу вас разъединять, я могу остаться там. Навсегда. Внутри вашего зеркала. Третьим.
Она не отвела взгляд. Наоборот, смотрела ещё пристальнее.
— А если не полезете?
— Тогда вы будете жить с ним внутри. А он будет разговаривать с вами по ночам. И вы никогда не узнаете, где кончаетесь вы и начинается он.
— Это уже сейчас так.
— Будет хуже.
— Куда хуже?
Я не ответил. Вместо этого спросил:
— Можно я посмотрю ещё раз?
— Зачем?
— Хочу понять, насколько глубоко я уже там.
Она помедлила. Потом кивнула:
— Смотрите.
---
Шторы. Шнурок. Тянем.
Щелчок.
Я провалился.
---
Сначала — темнота. Потом вспышка. И вот оно — двояковогнутое зеркало.
Но теперь оно было ближе. Гораздо ближе, чем в прошлый раз. Я стоял прямо перед перешейком и мог дотронуться до него рукой.
В левой чаше сидела она. В правой стоял он.
И между ними, внутри перешейка, увидел третью фигуру.
Размытую, прозрачную, почти невидимую. Но она была там. Она смотрела на меня.
Я узнал эти глаза.
Это были мои глаза.
— Твою мать, — сказал я вслух.
— Что? — спросила она откуда-то издалека.
Я не ответил. Я смотрел на своё отражение внутри чужого зеркала. Оно смотрело на меня. И в его взгляде не было страха. Только любопытство.
Ты уже здесь, — сказало оно без слов. — Ты уже наш.
Я шагнул назад. Ещё шаг. Ещё.
И вывалился наружу.
---
Я сидел на диване, весь мокрый от пота. Она смотрела на меня с ужасом.
— Что? Что вы увидели?
Я долго не мог выдохнуть. Потом сказал:
— Я там. Внутри вас. В перешейке. Моё отражение.
Она побелела:
— Этого не может быть. Вы же только смотрели. Вы не входили.
— Я вошёл. В прошлый раз. Когда смотрел в первый раз. Я думал, что просто смотрю, а на самом деле — оставил там часть себя.
Я встал, подошёл к окну. Руки тряслись.
— Теперь мы втроём, — сказал я. — Я, вы и он. И если мы сейчас пойдём к пустому телу и попробуем его вытащить, я могу остаться там насовсем. Или вытащить его вместе с собой. Или разорвать всех троих.
Она подошла сзади. Остановилась в полуметре.
— Что будем делать? — спросила она тихо.
Я смотрел в тёмное стекло. В нём отражалась она, отражался я, отражался торшер. Три фигуры в полумраке.
— Не знаю, — сказал я. — Впервые в жизни не знаю.
— А если ничего не делать?
— Тогда я буду медленно уходить в ваше зеркало. Часть за частью. Сначала отражение, потом мысли, потом... потом меня не станет. Снаружи останется тело, как у него.
Она молчала долго. Потом сказала:
— Я не хочу, чтобы вы исчезали из-за меня.
— Поздно, — усмехнулся я. — Я уже исчезаю.
Она положила руку мне на плечо. Тёплую, живую.
— Тогда будем исчезать вместе, — сказала она. — Втроём. Может, там, внутри, найдём место и для вас.
Я обернулся и посмотрел ей в глаза.
В них больше не было темноты. Там горел двойной свет — её и его. И теперь, кажется, ещё мой.
— Вы сумасшедшая, — сказал я.
— А вы зеркальщик, который не умеет не смотреть, — ответила она. — Кто из нас больше сумасшедший?
Я не нашёлся, что ответить.
---
Мы просидели до полуночи. Пили чай, молчали, иногда перекидывались парой фраз. Я рассказал ей про Старика. Она рассказала, как они познакомились. К трём часам ночи я понял, что не хочу уходить.
Не потому, что боялся своего отражения в холодильнике.
А потому, что здесь, рядом с ней, внутри этого безумия, я впервые за двадцать лет почувствовал себя не один.
Она чувствовала то же самое. Я видел по глазам.
— Я приду завтра, — сказал я, вставая.
— Зачем?
— Придумаем, как вытаскивать его. И меня.
Она кивнула.
— Я буду ждать.
Я вышел в ночь.
В машине завёл двигатель, но не тронулся. Сидел, смотрел на её окна. Свет горел долго, потом погас.
Я посмотрел в зеркало заднего вида.
Моё отражение смотрело на меня и улыбалось.
Оно было довольно.
Глава 5. Сигнал
Я уснул под утро, прямо на кухне, уткнувшись лицом в сложенные руки.
Разбудил телефон.
— Светлов, — сказал я в трубку, ещё не понимая, где нахожусь.
— Это жена. Та, у которой муж пустой.
Я сел ровно. В голове шумело.
— Что случилось?
— Он... он двигается.
Я замер.
— В смысле?
— В прямом. Три месяца сидел как камень. А сегодня утром я вошла в комнату, а он стоит у окна. Спиной ко мне. Я позвала — не обернулся. Но он стоит, Светлов. Сам. Ногами.
Я молчал, переваривая.
— Это всё? — спросил я.
— Нет. — Голос у неё дрогнул. — Он... он повернулся. Я видела его лицо. Он смотрел на меня, но это был не он. Понимаете? Глаза его, лицо его, но взгляд... такой взгляд бывает, когда человек смотрит сквозь тебя. Или на кого-то за спиной.
— А у вас за спиной кто-то был?
— Никого. Я одна. Но он смотрел так, будто я прозрачная. А потом... потом он улыбнулся. И сказал: «Скоро».
У меня похолодело внутри.
— Что сказал?
— «Скоро». Одно слово. И снова сел в кресло. Как будто ничего не было.
Я встал, подошёл к окну. За стеклом начинался серый осенний день.
— Я приеду, — сказал я. — Ждите.
— Он опасен?
— Не знаю. Но раз он заговорил, значит, что-то меняется.
Я положил трубку и сразу набрал её. Любовницу.
— Алло, — сонный голос с хрипотцой.
— Это Светлов. Вы как?
— Плохо, — сказала она после паузы. — Он не замолкает всю ночь. Говорит и говорит. Я уже не понимаю, где его голос, где мой. Мы как будто... слились ещё сильнее.
— Он просыпается, — сказал я.
— Кто?
— Он. Снаружи. Пустое тело встало и сказало «скоро».
В трубке повисло молчание. Долгое, тяжёлое.
— Это я? — спросила она наконец. — Я его разбудила?
— Не знаю. Может, мы все втроём его разбудили.
— Что теперь будет?
— Встреча, — сказал я. — Теперь будет встреча. Он зовёт.
Она помолчала. Потом тихо:
— Я боюсь.
— Я тоже, — сказал я. — Но если мы не придём, он придёт сам. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Я заеду за вами через час. Будьте готовы.
Я положил трубку.
Посмотрел в зеркало на стене. Моё отражение стояло и смотрело на меня. Оно не улыбалось. Оно ждало.
— Ну что, — сказал я ему. — Пошли знакомиться с пустотой.
Она кивнуло.
Глава 6. Дорога
Я заехал за ней ровно в десять утра.
Она уже стояла у подъезда — в тёмном пальто, волосы собраны, лицо бледное, но спокойное. Как человек, который давно принял решение и теперь просто идёт до конца.
Села в машину молча. Пристегнулась. Посмотрела в лобовое стекло.
— Едем, — сказала.
Я вырулил со двора.
Город проплывал за окном — утренний туман, мокрый асфальт, редкие прохожие с зонтами. Обычное осеннее утро. Такие дни бывают у миллионов людей, которые не носят в себе чужих душ и не едут на встречу с пустотой.
Она молчала минут пять. Потом спросила:
— Вы боитесь?
— Да.
— Чего?
— Того, что я там увижу. И того, что не смогу выйти.
Она кивнула, будто ждала этого ответа.
— А я боюсь, что он посмотрит на меня и отвернётся, — сказала она тихо. — Что он не захочет возвращаться. Что ему лучше там, внутри меня, чем снаружи.
— Вы бы хотели, чтобы он остался?
— Нет. Да. Не знаю. — Она провела рукой по лицу. — Если он уйдёт, я снова останусь одна. А если останется, я никогда не буду одна. Но я никогда не буду и собой.
— Это называется любовь, — сказал я.
— Это называется болезнь, — усмехнулась она. — Любовь — это когда двое смотрят в одну сторону. А у нас — один смотрит внутрь другого.
Я промолчал. Спорить не хотелось.
— А вы? — спросила она. — Вы когда-нибудь любили?
— Двадцать лет назад.
— И что?
— Ничего. Она не захотела жить с человеком, который смотрит сквозь людей. Сказала: «Ты видишь во мне не меня, а моё зеркало. Я хочу, чтобы меня любили, а не рассматривали».
— Она была права?
— Была. Я и сейчас так смотрю. На вас, на него, на себя в зеркало заднего вида. Это не выключить.
Она повернулась ко мне:
— А на меня вы как смотрите?
Я посмотрел на неё. На секунду — быстрее, чем моргнуть.
— Как на человека, который сломал себя ради другого. Это редкость.
— Это глупость.
— Глупость и редкость часто ходят рядом.
Она улыбнулась. Впервые за всё время. Слабо, грустно, но улыбнулась.
— Вы странный, Светлов.
— Я зеркальщик. Это одно и то же.
---
Мы въехали во двор.
Тот самый двор. Девятиэтажка, детская площадка с ржавыми качелями, бабушки на лавочке — уже другие, но такие же. Окна горели вразнобой, как больные зубы.
Я заглушил двигатель. Посмотрел на неё.
— Готовы?
— Нет. Но пошли.
Мы вышли из машины и пошли к подъезду.
За нами из окна четвёртого этажа кто-то смотрел. Я чувствовал этот взгляд спиной.
Пустота ждала.
---
Дверь открыла жена.
Она была в том же халате, что и в прошлый раз, только волосы распущены и под глазами залегли тени глубже, чем у любовницы. Три месяца пустоты не красят никого.
— Заходите, — сказала она, глядя мимо меня. На неё.
Любовница переступила порог первой. Я за ней. В прихожей было тесно для троих, но никто не двинулся.
— Вы... — начала жена.
— Я знаю, — перебила любовница. Голос у неё был тихий, но ровный. — Я та, из-за которой он...
— Я знаю, кто вы, — сказала жена. — Я три года знаю. Я даже представляла вас. Думала: какая она? Моложе? Красивее? Глупее?
— И как?
— Старше, чем я думала. И не глупее. Это хуже.
Я стоял между ними и чувствовал, как в воздухе искрит. Не от злости — от боли. Две женщины, один мужчина, три месяца пустоты.
— Где он? — спросил я.
— В комнате, — жена кивнула на дверь. — Сидит, как обычно. С утра не вставал больше.
— Вы ему говорили, что мы придём?
— Зачем? Он всё равно не слышит.
— Он слышит, — сказала любовница. — Он внутри меня говорит без остановки. Всё слышит.
Жена посмотрела на неё долгим взглядом. Потом перевела глаза на меня:
— Это правда? Она носит его в себе?
— Правда.
— Как такое возможно?
— Очень просто, — сказал я. — Она дёрнула за шнурок, а он не закрылся. Такое бывает, когда один хочет уйти, а другой — удержать любой ценой.
Жена молчала. Потом спросила у любовницы:
— Зачем?
— Я люблю его, — сказала та просто.
— Я тоже, — сказала жена. — Я его двадцать лет люблю. Я ему детей родила. Я ему пальто каждую неделю чищу, хотя он его три месяца не носит. А ты... ты просто пришла и забрала.
— Я не забирала. Оно само.
— Само ничего не бывает.
Я слушал этот разговор и понимал, что если не вмешаюсь, они простоят здесь до утра. А пустой там, в комнате, ждёт.
— Хватит, — сказал я. — Потом поговорите. Сейчас надо делать дело.
— Какое дело? — жена посмотрела на меня.
— Возвращать его.
— А если он не захочет возвращаться?
Я посмотрел на дверь комнаты. За ней было тихо. Слишком тихо.
— Тогда он уйдёт насовсем, — сказал я. — И мы все останемся с тем, что имеем. Вы — с пустотой. Она — с чужим голосом в голове. Я — с отражением, которое живёт своей жизнью.
— А он?
— А он станет никем. Не здесь и не там. Просто пропасть.
Жена перевела взгляд на любовницу. Та стояла бледная, но не отводила глаз.
— Вы готовы? — спросила жена.
— Нет, — честно ответила любовница. — А вы?
— Я три месяца готова, — сказала жена. — Только не знала к чему.
Она открыла дверь в комнату.
---
Там было тихо.
На улице было пасмурно, и комнату освещал только свет люстры. Свет падал на кресло, в котором сидел он.
Тот же силуэт, что и в прошлый раз. Та же поза. Руки на коленях, голова чуть наклонена.
— Входите, — сказал я.
Она вошла первая. Я за ней.
Мы сели напротив него. Я — на стул, который жена придвинула от стола. Любовница — на край кровати, прямо напротив пустого лица.
Жена осталась стоять в дверях. Я не оборачивался, но чувствовал её взгляд.
— Он смотрит, — прошептала любовница.
Я посмотрел на пустого.
Он действительно смотрел. Прямо на неё. Глаза были открыты, и в них больше не было той мёртвой пустоты, которую я видел в прошлый раз. Там что-то теплилось. Что-то очень слабое, но живое.
— Он видит вас, — сказал я.
— Что мне делать?
— Смотрите на него. Не отводите глаз. И не дёргайте за шнурок. Пусть он сам.
— А если он...
— Он будет. Я рядом.
Она кивнула и посмотрела ему в глаза.
Я смотрел на них обоих.
И чувствовал, как моё собственное зеркало начинает пульсировать. Сильнее, чем когда-либо.
Щелчок.
Глава 7. Разрыв
Я провалился.
Не в темноту — в свет. Яркий, жёлтый, как от тысячи торшеров, горящих одновременно. Он лился отовсюду, и в этом свете не было теней.
Я стоял посреди пустоты.
А потом я увидел их.
Зеркало.
Оно выросло передо мной из ничего — огромное, в полный рост. Двояковогнутое. Две чаши, соединённые перешейком.
Но теперь оно было другим.
Раньше я видел его со стороны. Сейчас я стоял внутри.
Левая чаша — там, где раньше сидела она, сжавшись в комок, — теперь была пуста. Только груда фотографий, писем, старой одежды. Её прошлое, брошенное.
Правая чаша — там, где он стоял и улыбался, — тоже опустела. Море, пальмы, рестораны — всё это померкло, стало плоским, как декорации.
А в перешейке — там, где раньше была тонкая светящаяся нить, — теперь стояли трое.
Она. Он. И я.
Мы стояли вплотную друг к другу, спинами в разные стороны, но связанные одной нитью, которая обвивала наши запястья, щиколотки, шеи. Тонкая, светящаяся, тёплая. И пульсирующая. В такт трём сердцам сразу.
— Где мы? — спросила она.
Голос шёл отовсюду. Она стояла справа от меня, но губы не двигались.
— В перешейке, — сказал я. — Мы внутри него.
— Здесь тесно, — сказал он.
Я повернулся и впервые увидел его здесь. Не в воспоминаниях, не в отражении — живого.
Лет сорок пять. Седина на висках. Те же глаза, что на фотографии с морем и пальмами. Только сейчас в них не было улыбки. Только усталость и страх.
— Ты кто? — спросил он, глядя на меня.
— Светлов. Зеркальщик.
— Ты зачем здесь?
— Вытаскивать вас.
Он усмехнулся. Криво, как человек, который давно разучился верить.
— А я не хочу выходить.
— Почему? — спросила она.
Он посмотрел на неё. Долго. Так, как смотрят на фотографию, которую носили в бумажнике много лет, пока она не истёрлась до дыр.
— Там пусто, — сказал он. — Там тело, которое ничего не чувствовало три месяца. Там жена, которая смотрит на меня как на инвалида. Там дети, которые боятся подойти. А здесь... здесь я есть. Я чувствую. Я думаю. Я даже злюсь на тебя. Значит, живой.
— Ты не живой, — сказала она тихо. — Ты внутри меня. Это не ты. Это моя память о тебе.
— А если я выйду — я стану собой?
— Не знаю, — сказала она честно. — Но здесь ты точно не станешь.
Он молчал. Долго. Потом перевёл взгляд на меня.
— А ты? Ты зачем влез?
— Случайно, — сказал я. — Посмотрел слишком долго.
— И теперь ты тоже здесь.
— И теперь я тоже здесь.
— Трое, — сказал он. — В перешейке, который рассчитан на двоих.
Он посмотрел на нити, которые связывали нас. Они пульсировали всё быстрее. Свет становился ярче, горячее.
— Это не выдержит, — сказал он. — Если мы не разойдёмся, перешеек лопнет. И мы все провалимся туда, откуда не возвращаются.
— Я знаю, — сказал я.
— И что делать?
Я посмотрел на неё. На него. На нити, которые уже начинали вибрировать.
— Надо решить, кто останется, — сказал я. — А кто уйдёт.
— Я не хочу уходить, — сказал он.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказала она.
— А я не хочу, чтобы вы оба исчезли, — сказал я.
Мы стояли в этом тесном светящемся кругу, и время текло иначе. Минуты? Часы? Вечность?
А потом я услышал голос. Не снаружи — изнутри. Мой собственный.
Ты знаешь, что делать.
Я посмотрел на свои руки. Они начали светиться. Тот же тёплый свет, что и у перешейка.
— Нет, — сказал я.
Да. Ты уже часть. Ты должен отдать.
— Я не согласен.
Это не спрашивают.
Я почувствовал, как нити, связывающие меня с ними, начинают перетекать. Моя энергия — в перешеек. Моё зеркало — в их разрыв.
— Что происходит? — испуганно спросила она.
— Светлов платит, — сказал он тихо. — Вместо нас.
— Нет! — она рванулась ко мне, но нити держали крепко. — Не надо! Мы сами!
— Уже поздно, — сказал я.
Я чувствовал, как уходит часть меня. Не боль — потерю. Как будто из книги вырывают страницы. Я даже не знал, какие именно, но знал, что без них буду другим.
Перешеек вспыхнул. Ослепительно, как сварка.
— Уходите, — сказал я. — Сейчас.
— А ты? — крикнула она.
— Я выйду позже. Или не выйду. Но вы — давай, живо.
Он схватил её за руку. Она сопротивлялась, но нити уже отпустили их — и вцепились в меня.
Я видел, как они падают в разные стороны. Она — наружу, в свою чашу. Он — в свою пустоту, откуда только что пришёл.
А я остался в перешейке. Один.
Свет пожирал меня.
Ну что, — сказало моё отражение откуда-то изнутри. — Дёшево отделался?
Я не ответил. Я проваливался.
---
Я открыл глаза.
Комната. Жена, застывшая в дверях с руками у рта. Любовница, сидящая на краю кровати, бледная, мокрая от слёз.
И он.
Пустой — больше не пустой. Он сидел в том же кресле, но теперь смотрел не сквозь, а на. На жену. На любовницу. На меня.
Грудь поднималась и опускалась. Дышал.
— Артём? — голос жены сорвался. — Ты... ты меня слышишь?
Он медленно перевёл взгляд на неё. Шевельнул губами. Звук не сразу вышел — сухой, скрипучий, как у человека, который три месяца не говорил:
— Воды...
Жена рванула на кухню.
Я попробовал встать и чуть не упал. Ноги не держали. В груди было пусто. Холодно.
— Светлов? — любовница подскочила ко мне, подхватила под руку. — Вы чего?
— Нормально, — сказал я. Голос был чужой. — Всё хорошо.
— Да какой хорошо, вы белый как мел!
Я посмотрел в окно. В стекле отражался я. Обычный, усталый, пятидесятилетний. Но глаза... глаза были не мои. Чьи-то чужие, с двойным светом.
Я моргнул — отражение моргнуло позже.
— Чёрт, — сказал я.
— Что? — она испуганно посмотрела на стекло. — Что там?
— Ничего, — соврал я. — Устал просто.
Я сел обратно на стул. Она села рядом.
В комнате было тихо. Только шум воды из кухни и его дыхание.
— Он вернулся, — сказала она тихо.
— Да.
— А вы... вы что отдали?
Я посмотрел на неё. Умная. Всё поняла.
— Немного себя, — сказал я. — Мелочь.
— По глазам не похоже, что мелочь.
Я не ответил.
Она взяла мою руку. Сжала. Рука была холодная, как у мертвеца.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
— Есть за что. Я теперь знаю, что он жив. И что я... я буду жить дальше. Без него внутри. Это вы сделали.
— Это вы сделали, — сказал я. — Решились отпустить.
Она улыбнулась. Грустно, но светло.
— Позвоните мне, — сказала она. — Когда отдохнёте.
— Позвоню.
Я встал. На этот раз получилось.
— Светлов, — окликнул он.
Я обернулся. Он смотрел на меня. В глазах — благодарность и боль.
— Я... я не знаю, что теперь делать, — сказал он. — С ней. С женой. С собой.
— Живите, — сказал я. — По одному дню. Как все.
Я вышел в коридор.
В прихожей висело пальто. Чистое, выглаженное. Я погладил его на прощание.
На лестнице было темно. Я спускался медленно, держась за перила. В груди всё ещё холодило.
Сколько ты отдал? — спросило отражение в моей голове.
— Не знаю, — ответил я вслух. — Узнаю, когда проснусь.
Во дворе я сел в машину. Долго сидел, глядя на лобовое стекло. Потом завёл двигатель.
В зеркало заднего вида я смотреть не стал. И так знал, что там.
---
Через час я был у Старика.
Дверь была открыта.
Я вошёл, не постучав. Он сидел в кресле, смотрел на меня и молчал. Долго. Потом кивнул:
— Живой.
— Живой.
— Сколько отдал?
— Не знаю.
— Узнаешь. Потеряешь что-то важное. Или найдёшь, чего не ждал.
Я сел напротив. Чашка с чаем стояла на столе — горячая. Я взял, обжёг пальцы, но не отпустил.
— Оно заговорило, — сказал я.
— Отражение?
— Да.
— Поздравляю. Теперь ты настоящий зеркальщик.
— Это не подарок.
— Это цена, — поправил он. — Ты заплатил. Теперь имеешь право смотреть глубже других.
Я допил чай. Встал.
— Я позвоню.
— Звони.
Я вышел в ночь.
---
Телефон зажужжал, когда я уже подъезжал к дому.
Незнакомый номер.
Я ответил.
— Светлов слушает.
— Светлов, — голос в трубке был мужской, усталый, знакомый. — Это... это он. Который вернулся.
Я притормозил у обочины.
— Слушаю.
— У вас есть её телефон? Или адрес?
— Зачем?
Пауза. Потом:
— Я не помню, что было. Три месяца — пустота. А потом я проснулся и понял, что внутри неё... я был внутри неё. И я чувствовал, как она меня держит. Как боится отпустить. Как любит. Я жену люблю, Светлов. Двадцать лет. Но её... я тоже. Я не знаю, что с этим делать.
Я молчал. Смотрел на фонари.
— Вы зеркальщик, — сказал он. — Посмотрите в меня. Скажите, что там.
— Там усталость, — сказал я. — И два чувства, которые не помещаются в одно зеркало.
— И что делать?
— Жить, — сказал я. — По-одному дню. Как все.
Я дал ему номер. Он поблагодарил и положил трубку.
Я поехал домой.
---
В окнах моей квартиры горел свет. Я его не оставлял.
Я поднялся на этаж, открыл дверь.
В прихожей горел торшер. Старый, с длинным шнурком, на котором болталась кисточка.
Я его не включал.
Я подошёл, потрогал абажур — тёплый.
В комнате кто-то был. Я чувствовал взгляд.
Я повернулся к зеркалу.
Моё отражение стояло и смотрело на меня. Оно улыбалось.
— С возвращением, — сказало оно.
Я посмотрел в его глаза. В них горел двойной свет. Её, его и мой — теперь вместе навсегда.
— Я не один? — спросил я.
— Никогда больше, — ответило отражение. — Мы теперь всегда вместе.
Я сел на пол в прихожей и закрыл глаза.
В животе пульсировало что-то новое. Не больно. Тёплое. Как перешеек, который теперь всегда будет частью меня.
— Ну здравствуй, — сказал я сам себе. — Похоже, мы теперь надолго.
Отражение в зеркале кивнуло.
Торшер мигнул и погас.