Алиса влетела в подъезд, хлопнула дверью и прижалась спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди всё холодело от странного чувства — будто стоишь на краю и сейчас упадёшь, но вместо падения вдруг находишь опору. За окнами лязгала гроза, полосуя небо белыми вспышками, а в голове всё ещё стояла картинка: на остановке, под дрожащим фонарём, стоял человек в длинном плаще, но вместо лица у него клубился туман, а в тумане мерцали живые звёзды, будто выглядывали из-под капюшона.
— Совсем рехнулась, — выдохнула Алиса и пощупала лоб. Холодный.
Она прожила в этом городе все свои двенадцать лет, знала каждый двор, каждую выбоину на асфальте, каждую кошку на подоконниках. Знала, что от дома до школы семьсот тридцать шагов, что в булочной по утрам пахнет ванилью, что сосед сверху по средам играет на виолончели тягучие мелодии, а соседка снизу шепчется с цветами.
Город был знакомым до последней царапины на двери. Но в последние недели эта знакомость будто пошла рябью. Тени на стенах стали вытягиваться в чужие силуэты. В шорохе дождя слышались обрывки фраз. А по ночам мимо окон проплывали огни со стороны пустыря, где чернела заброшенная котельная.
Мама работала в больнице сутками, приходила уставшая и засыпала сразу после ужина. Так что про огни Алиса никому не рассказывала.
А потом появилась дверь.
Там, где в подъезде годами облуплялась краска, теперь стояла высокая створка из тёмного дерева с медной ручкой в форме птичьей лапы, сжимающей стеклянный шар, в глубине которого переливался свет. Дверь светилась — совсем чуть-чуть, как уголёк в золе, и из узкой щели у порога тянуло теплом и медовой сладостью, от которой сразу вспомнились лето, липы и забытые сны.
— Тоже видишь? — раздалось сверху.
Алиса вздрогнула и обернулась. На лестнице, опершись спиной о стену, сидел мальчик её возраста, лохматый, в растянутой толстовке с выцветшим принтом. На лице выделялись серьёзные глаза — такие бывают у тех, кто уже успел погрустить в жизни больше, чем другие.
— Ты чё, с дуба рухнул? — выпалила Алиса, прижимая руку к груди. — Так пугать — это жесть!
— Я Лёня, — сказал он. — Я здесь раньше жил. Теперь прихожу сюда, как на работу.
— В смысле — приходишь? Ночью? — Алиса покосилась на тёмные окна. — Тебя родители не потеряют? Ты чё, тут один сидишь?
Лёня пожал плечами и усмехнулся.
— Мы с папой в соседнем доме живём, он в ночную смену работает. Думает, я сплю. А мама... — он запнулся и договорил почти беззвучно: — мы с ней редко видимся. Короче, я тихо прихожу. Никто не знает.
— И зачем? Сидишь тут, как сыч...
— Слежу, откроется ли, — он кивнул на дверь. — Она ведёт в Город. Открывается не каждому и не по расписанию.
— В смысле — Город? Типа, другой? — Алиса прищурилась. — Гонишь? А ты пробовал войти?
Лёня кивнул.
— Почти месяц. Каждую ночь. Она однажды распахнулась. Я заглянул и увидел — там... ну, ваще. Башни до неба, мосты светятся, существа всякие, которые в голове разговаривают. Я стоял на пороге, чувствовал — воздух не такой, как здесь, будто пьёшь что-то сладкое и прохладное, а всё равно не рискнул. Дверь закрылась, и с тех пор не открывалась.
— Нифига себе... И чё ты не зашёл?
— Испугался, — буркнул он. — Думал: сейчас отойду, привыкну, а потом — оп, и зайду. А оно вон как вышло.
— А люди там есть? — спросила Алиса, разглядывая, как свет под дверью переливается в такт их дыханию.
Лёня пожал плечами, но потом задумался.
— Ну... наверное. — Он помолчал, поковырял отслаивающуюся краску на стене. — Моя мама, когда маленькая была, ей бабушка сказки рассказывала. Про город за дверью. Что туда попадают те, кто по-настоящему в волшебство верит. Ну, или кто сам что-то создал — нарисовал, спел, придумал и построил. Они там будто бы свой кирпичик кладут. И сами могут войти, если дорогу внутри не потеряют.
— Красивая сказка, — тихо сказала Алиса.
— Ага. — Лёня усмехнулся, но как-то грустно. — Я раньше думал, это просто так, для малышей. А когда увидел эту дверь... — Он кивнул на створку. — Сразу вспомнил мамины слова. Мама бы удивилась, наверное. Если бы узнала.
— А ты ей расскажешь?
— Не, — Лёня мотнул головой. — Мы с ней... ну, она далеко теперь. И вообще, она думает, я уже взрослый, в сказки не верю.
С той ночи Алиса и Лёня стали встречаться у двери: сидели на лестнице, слушали, как хлопают другие, обычные двери, и ждали. Лёня рассказывал о Городе так, будто сам там всё облазил — каждую улочку, каждый закоулок. И Алиса видела всё это так ясно, будто уже там гуляла.
***
В одну из грозовых ночей Алиса проснулась от света: он заливал щель под дверью в комнату, вырывался в коридор золотистым туманом. Она босиком вылетела на лестничную площадку и увидела: дверь в стене раскрыта ровно настолько, чтобы в щели было видно, как переливается медовый и мятный свет, а на пороге стоял Лёня.
— Открылась, — прошептал он, будто боясь спугнуть.
Свет из двери был тёплым и живым. У Алисы внутри всё сжалось.
— Идём, — сказала она. — Вместе.
Лёня покачал головой.
— Не, я уже пробовал, тогда, месяц назад. Не смог, словно стена невидимая. Теперь понимаю: страх сильнее любопытства. А дверь открывается только тем, у кого в сердце что-то горит.
Он сказал это ровно, без жалости к себе, и от этого стало ещё тяжелее.
Алиса взглянула на свет, на Лёню, в его выгоревшие глаза, и вдруг ясно ощутила, как тонкая ниточка тянется от её сердца к той щели.
— Ладно, я схожу, — сказала она. — Гляну, чё там. Принесу тебе ответы.
Она не дала ему времени отговорить её, шагнула вперёд, и её мир перевернулся — словно кто-то перелистнул страницу.
Дверь мягко закрылась за её спиной.
***
Город раскинулся до самого горизонта. Башни из лунного камня уходили ввысь, растворяясь в мерцающей дымке, что струилась над ним вместо неба. Мостовые из молочных плит отдавали в ступни тихим жаром. В воздухе плавали светящиеся шары, и внутри каждого мелькали чьи-то истории.
На площади у фонтана, из которого взлетали струи света, сидела рыжая кошка и смотрела на Алису прямым, испытующим взглядом. Рядом стоял мужчина с добрыми глазами, в которых отражалось столько улиц, сколько, казалось, не вместил бы ни один город.
— Новенькая? — спросил он. — Давненько Город не звал детей. Меня зовут Кир.
— Алиса.
Кошка презрительно фыркнула, отвернулась и стала вылизывать лапу так старательно, будто именно от этого зависела устойчивость мира.
— Лисса, — сказал Кир. — она тут главный экскурсовод, просто стесняется признаться. Проходи.
— Я ненадолго, — выпалила Алиса. — Я обещала вернуться. Лёня ждёт.
Кир посерьёзнел.
— Лёня. Мальчик, который месяц дежурит у двери? Здесь про него знают. Здесь вообще многое знают. Это Город, где всё запоминается. Каждый, кто хоть раз представил его, уже оставил след. Идём.
Они пошли по улицам. Дома склонялись друг к другу крышами, будто шептались. Существа с прозрачными кожистыми крыльями и глазами-лампочками провожали Алису любопытными взглядами, но не подходили близко. Фонтаны света переливались, как музыка.
— Лёня мог войти, — сказал Кир. — Тогда, в первый раз. Вера горела в нём, но он не дал ей разгореться, посчитал, что сначала нужно перестать бояться, дождаться идеального момента. Вера истощилась. Она похожа на огонь: её кормят поступками, музыкой, любым живым движением. Он перестал делать шаги, перестал создавать, превратился в ожидание. А ожидание без действия высушивает душу, как солнце высушивает лужу.
— А я? — тихо спросила Алиса. — Почему я вошла?
— Ты приходила сюда каждую ночь, только не ногами. Ты слушала его истории и строила Город у себя внутри, кирпич за кирпичиком, линию за линией. Ты уже ходила по этим улицам в своих мыслях. Город просто решил, что пора совместить картинку с оригиналом.
Они вышли к башне, которая уходила прямо в мерцающую дымку, вплетаясь в неё, как нить в гобелен.
— Здесь живёт тот, кто помнит больше всех, — улыбнулся Кир. — Пойдём, познакомлю.
На самом краю каменного балкона лежал белоснежный грифон с золотыми глазами, в которых клубились звёздные россыпи. На его широкой спине дремала рыжая кошка — младшая копия Лиссы, чуть более пушистая.
— Златокрыл, — сказал Кир. — Его придумали те, кто сидел у первобытных костров и рассказывал истории про небо. Он жил в мифах, пока люди верили. Когда вера ослабла, он начал таять. Его спас мальчик, который однажды увидел его внутри себя, нарисовал, дал имя. А имя — это мост.
Грифон открыл глаза, вгляделся в Алису. Взгляд был тяжёлым и лёгким одновременно — как рука, которая и сжимает, и подталкивает.
— Он предлагает тебе остаться, — сказал Кир. — Здесь можно всё. Построить свою улицу, дом, небо.
Алиса сжала пальцы.
— Я обещала вернуться. У меня там мама, школа и... Лёня.
Грифон кивнул — будто именно этого и ждал.
— Тогда запомни, — сказал Кир. — Вера — это не формула, не заклинание. Это шаг. Рисунок, который ты выводишь, когда никто не смотрит. Свет, который зажигаешь внутри, хотя снаружи темно. Лёня ждёт не рассказа. Он ждёт искру. Сможешь?
— Попробую, — сказала Алиса, и это слово прозвучало как клятва.
Грифон расправил крылья. Тёплая волна прошла по Городу, зазвенели невидимые колокольчики, окна вспыхнули — будто кто-то зажёг тысячи ламп. И Алиса почувствовала, как в груди раскрывается что-то широкое и светлое, похожее на улицу без конца.
— Пора, — сказал Кир. — Город не любит долгих прощаний.
Алиса побежала назад. По гладким плитам, мимо существ, которые кланялись ей, словно узнавали, мимо фонтанов, где свет играл, как живая вода. На мгновение оглянулась — Город склонялся к ней всеми башнями, как к ребёнку, которому доверили секрет.
***
Потом была темнота подъезда и запах сырости.
Дверь закрылась.
Лёня сидел на ступеньке, обхватив колени, и смотрел в одну точку — словно боялся, что его взгляд доведёт дверной проём до исчезновения.
— Ну? — глухо спросил он. — Чё там? Рассказывай.
Алиса опустилась рядом, положила ладони на холодный камень и немного помолчала.
— Слушай, там... ну, ваще. — Она мотнула головой. — Там пахнет мёдом и мятой. Башни прямо в дымку уходят, а неба нету — вместо него мерцание такое. Там живёт грифон, ему тыща лет, и ещё рыжие кошки. И каждый может себе там целую улицу построить. Представляешь?
Лёня слушал, не перебивая.
— И ещё там сказали: двери сами не открываются -- ключи к ним внутри нас. А вера — это когда ты идёшь, даже если страшно, даже если ничего не понятно.
Он поднял глаза. В них стояли слёзы.
— А если у меня внутри батарейка села? Совсем?
Алиса взяла его за руку. Ладонь ледяная, но под кожей отчётливо бился пульс.
— Слышь, а я там наверху, у грифона, картину видела. Там нарисован пацан, сидящий на лестнице и смотрящий на дверь, а от него свет. Картина кривая, детская, но от неё такое сияние — просто жесть. Кто-то уже эту лестницу в искусство превратил.
— Это я? — прошептал он.
— Не знаю. Может быть. Город говорит: каждый, кто хоть раз придумал его по-настоящему, уже вложился. Даже если просто в голове рисовал. Но головы мало. Надо наружу выпускать.
Они сидели и слушали, как гроза уходит прочь, оставляя небу влажный след. Где-то за окнами первые птицы пробовали утренний воздух.
— Я месяц представлял в уме, — неожиданно сказал Лёня. — Думал, если представлять достаточно ярко, дверь решит, что я достоин.
— А ты попробуй на бумаге, — сказала Алиса. — Двери любят следы.
***
На следующий день они устроились на лавочке во дворе. Алиса принесла альбом — мама когда-то купила, а она всё берегла для чего-то важного.
Лёня раскрыл альбом и стал выводить тонкой линией башни, мосты, грифона, фонтан, рыжую кошку. Руки дрожали, линии получались кривыми, но чем дольше он рисовал, тем спокойнее становилось лицо. В глазах зажигалось то самое искристое чувство, которого там давно не было.
— Прикинь, — буркнул он, не отрываясь от листа. — Я думал, вера — это как айфон: либо есть, либо нет. А она, оказывается, растёт. Как дерево. Поливать надо.
— Чем? — спросила Алиса.
— Делами, наверное. Карандашом. Мечтами. — Он поднял глаза и широко улыбнулся. — Спасибо, короче.
Алиса хотела сказать «да ладно, ерунда», но слова застряли. За спиной Лёни, на облупленной стене дома, снова возникла знакомая дверь. Тёмное дерево, медная лапа с шаром. И из узкой щели, как из ранки, сочился мягкий золотистый свет — такой густой, что его было видно даже днём.
— Лёня, — выдохнула она. — Глянь.
Он обернулся и замер.
Дверь была приоткрыта — совсем чуть-чуть, словно кто-то оставил ладонь в проёме.
— Я войду, — сказал Лёня тихо и очень твёрдо. — Сейчас. Ты со мной?
Алиса покачала головой.
— Не, я уже была. У меня тут дела. Школа, булочная... Ты иди. Потом дорисуешь.
Он шагнул к двери, оглянулся, хотел что-то сказать, но только кивнул. В следующий миг он исчез в проёме, и створка мягко закрылась.
Стена снова стала обычной, облупленной.
Алиса осталась на лавочке с альбомом на коленях. На последней странице, где Лёня рисовал башни и грифона, в самом углу появилась крошечная фигурка мальчика, входящего в светящуюся дверь. От фигурки шли тонкие лучи, и бумага слабо светилась изнутри — будто в неё попала капля городского света.
Алиса улыбнулась и аккуратно закрыла альбом, прижимая его к груди.
***
Где-то там, за гранью, на высокой башне белоснежный грифон с золотыми глазами смотрел вниз — туда, где среди обычных дворов сидела на лавочке девочка с альбомом. Рядом с ним устроилась Лисса, лениво шевеля хвостом. Неподалёку стоял Кир, а за его спиной, в мерцающей дымке, угадывались силуэты тех, кто когда-то тоже нашёл свою дверь.
— Ещё один пришёл, — сказал Кир.
— Ещё одна осталась, — донёсся чей-то тихий голос из дымки.
— Она ведь снаружи, — отозвался другой.
Кир усмехнулся:
— Она давно здесь. Просто пока ходит нашими улицами в обратную сторону. Вера всегда внутри. Только Город раскрывает её.
Ветер принёс запах мёда и мяты, вплетая в него новый тон — запах свежей бумаги и графита. И Город чуть-чуть вырос — на толщину одного штриха. А это значило, что он будет жить. Пока в людях живёт вера.