Морозный воздух звенит от гомона, над Москвой висит сизый дым — то печи трактиров да блинные жаровни дымят вовсю. Масленица в разгаре, и вся столица будто с цепи сорвалась: смеётся, пляшет, блины уплетает да зиму провожает.
У Охотного ряда — толчея несусветная. Извозчики в тулупах, красные от мороза и веселья, хлещут чай из блюдец, заедают блинами с икрой. У блинных ларьков — очередь на пол-улицы: бабы в цветастых платках, мастеровые в картузах, купцы.
— Эй, Степаныч, поддай с маслом да с селёдкой! — орёт дюжий купец, хлопая по плечу продавца.
— Сию минуту, ваше степенство! — отвечает тот, ловко переворачивая блин на сковороде. — С маслом — пятак, с икрой — гривенник, с семгой — двугривенный!
Рядом балаган шумит: шарманщик крутит ручку, а ряженые — «коза» с барабаном да «медведь» на цепи — пляшут, народ потешают. «Медведь» — здоровенный детина в вывороченном тулупе — изображает, как барин водку пьёт, как мужик горох ворует. Толпа хохочет, кидает медяки, кто-то подносит «медведю» чарку:
— На, Михайло Иваныч, согрейся!
— Благодарствую, добрый человек! — хрипит «медведь», опрокидывает чарку и тут же изображает, как пьяный купец на балу кадриль танцует.
На льду Москвы;реки — кулачные бои. Ватага Замоскворецкая против Пресненской. Парни в валенках да полушубках сходятся стенка на стенку, кулаки сжимают.
— Ну, замоскворецкие, держись! — кричит здоровяк с рыжей бородой. — Сегодня мы вас в прорубь окунём!
— А ну, давай, храбрись! — отвечают с той стороны.
Толпа окружает, подбадривает:
— Пресненские, бей их! — Замоскворецкие, не сдавайся!
А в трактире Егорова — тепло, шумно, дымно. За столами — купцы, приказчики, актёры, газетчики. На столах — горы блинов: с маслом, с икрой, с селёдкой, с мёдом, с творогом. Половые носятся, разливают чай из огромных самоваров, покрикивают:
— Блинов горячих, с пылу с жару! Кому с припёком?
— И мне, и мне! — машет рукой старый актёр в поношенном сюртуке. — Да чаю, братец, да покрепче!
За соседним столом купцы спорят, кто больше блинов съест. Один уже на двадцатом, лицо красное, лоб в поту, но не сдаётся:
— Я… ещё… пять… осилю! — хрипит он, запихивая в рот очередной блин с маслом.
— Эх, Москва! — вздыхает газетчик, отпивая из стакана. — Где ещё так погуляют, как у нас? Ни в Париже, ни в Лондоне такого размаха нет!
На улице тем временем солнце клонится к закату. Вдалеке слышится звон колоколов — пора к чучелу. На площади уже собралась толпа. Чучело Масленицы — в сарафане, с румяными щеками — стоит на высоком шесте. Мальчишки бегают вокруг, подбрасывают хворост.
— Гори, зима, гори, скука! — кричат они.
Кто-то поджигает факел, бросает в кучу дров. Пламя вспыхивает, озаряет лица. Люди смеются, хлопают в ладоши, поют:
Масленица;обманщица,
До поста довела —
Сама удрала!
Дым поднимается к небу, искры летят в морозный воздух. Зима уходит, весна на пороге. А Москва завтра проснётся — и начнёт отсчёт новой недели, но память о масленичном веселье останется в сердцах до следующего года.
Вот она, наша Москва — широкая, шумная, щедрая. Где ещё так отгуляют, как не здесь? Где ещё блины с икрой да кулачные бои, где ещё «медведь» водку пьёт, а купцы на спор блины уплетают? Только у нас, только в старой доброй столице!