Он вошёл тихо, будто боялся потревожить ту хрупкую тишину,
что поселилась в их доме месяц назад — тишину, в которой больше никогда не
звенел детский смех, не стучали маленькие пяточки по паркету, не звучал в
темноте вопрошающий, требующий защиты и тепла голос.
Она стояла у окна, ссутулившись, обхватив себя руками, будто
пытаясь согреть ту ледяную пустоту, что разливалась внутри, и смотрела на
улицу, где чужие мамы катили коляски, где жизнь продолжалась, жестокая в своей
неумолимости, а в её руках не хватало той тяжести — тёплой, живой, — которую
она носила девять месяцев и которую отняли в одночасье, оставив лишь горечь да
пустую кроватку в углу.
Он подошёл и встал рядом, чувствуя, как от неё веет тем же
холодом, что и от стекла, и осторожно, боясь напугать, накрыл её ладонь своей.
Ее тонкие пальцы дрогнули, но не ответили, только сжались сильнее на
собственных локтях.
— Снег пошёл, — прошептала она, глядя на редкие снежинки,
что падали на серый асфальт и таяли. Её голос был ровным.
Он молчал, потому что слова были бессильны, потому что любые
фразы казались фальшивыми и пошлыми перед лицом этой бездны, и только сильнее
сжал её руку, передавая ей свою силу, своё тепло, свою готовность быть рядом
всегда, сколько потребуется, даже если это «всегда» будет длиться вечность.
— Я слышу её ночами, — выдохнула она вдруг, и слёзы, которых
он так боялся и так ждал, покатились по её щекам, прозрачные, солёные,
очищающие, — она плачет, зовёт меня, я встаю, иду, а там... никого.
Он развернул её к себе, прижал голову к груди, гладил
волосы, чувствуя, как она вздрагивает, как сотрясается её тело от рыданий,
которые копились слишком долго, и шептал куда-то в макушку: «Я здесь, рядом, мы
справимся, вместе справимся, слышишь?»
Она плакала долго, навзрыд, выплёскивая всю ту боль, что
прятала за дежурными улыбками для соседей, за ровным голосом в разговорах с
мамой, за ежедневными попытками жить дальше, и он держал её, принимая эту боль,
делая её своей, потому что иначе было нельзя, потому что любовь — это и есть
умение разделить горе, сделать его половиной своего сердца.
— Как жить теперь? — спросила она тихо, когда слёзы иссякли,
оставив после себя опустошение и странную, усталость, и подняла на него
красные, распухшие глаза, но уже не те безнадёжно мёртвые, какими были минуту
назад, — как жить, когда часть тебя осталась там, под землёй?
Он поцеловал её мокрые глаза, солёные от слёз, потом лоб,
потом губы — легко, едва касаясь, и ответил просто, как умеют отвечать только
те, кто любит безоглядно:
— Вместе. Мы будем жить вместе, носить её в сердце, говорить
о ней, помнить каждый миг, что она была с нами, и этого никто у нас не отнимет.
А боль... боль станет тише, обещаю. Превратится в свет. Потому что любовь
сильнее смерти, она остаётся, она дышит в нас, пока мы дышим.
Она слушала, затаив дыхание, и впервые за долгое время в её
глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, робкую, несмелую, как тот первый
снег за окном.
— И, знаешь, что ещё? — он взял её лицо в ладони, заглядывая
в самую глубину, туда, где пряталась горечь, — у нас будут ещё дети, слышишь?
Много детей. И в каждом из них будет частичка нашей девочки, нашей любви, нашей
веры. Всё будет хорошо. Обязательно будет.
И от этих простых, тёплых слов, что-то дрогнуло в её груди,
разжались тиски, сжимавшие сердце, и она выдохнула — будто отпуская часть той
боли, что носила в себе, освобождая место для будущего, для новых жизней, для
той весны, что обязательно наступит после этой бесконечной зимы.
За окном снег пошёл гуще, белыми хлопьями укрывая землю,
город, их боль, спрятанную в квартире на девятом этаже, и белизна эта была
похожа на прощение, на надежду, на обещание жизни, которая продолжается, даже
когда кажется, что всё кончилось.
— Спасибо, что ты есть, — прошептала она, прижимаясь к нему,
и впервые за месяц в её голосе послышалось что-то живое, тёплое, пробивающееся
сквозь траурную корку.
— И ты есть у меня, — ответил он, гладя её по спине,
чувствуя, как постепенно уходит напряжение из плеч, как она согревается в его
объятиях, — и это главное. Что мы есть друг у друга, что мы рядом, что нашу
любовь — ту, что родила эту девочку, и ту, что осталась после неё, — никто не
отменит.
И они стояли у окна, глядя на снег, и впервые за долгое
время в их душах начинало теплиться что-то похожее на покой, на принятие, на ту
тихую мудрость, что приходит только через потерю и учит ценить каждое
мгновение, каждое прикосновение, каждое дыхание любимого человека рядом.