Опрос

Поддерживаете ли вы включение киберспорта в программу олимпийских игр?



События

15.02.2021 05:59
Старая пишущая машинка Jaaj.ClubСтарая пишущая машинка Jaaj.ClubСтарая пишущая машинка Jaaj.Club

Набираем в команду копирайтеров и рерайтеров для написания статей в Jaaj.Club. 

Подробнее о тарифах и самой процедуре можно ознакомиться по ссылке.


Старая пишущая машинка Jaaj.ClubСтарая пишущая машинка Jaaj.ClubСтарая пишущая машинка Jaaj.Club
30.12.2020 21:42

Международная Клубная Премия 



Бонусы

24.02.2021 08:18
Auster [35]
получил бонус
+1
24.02.2021 06:15
kiara_2020 [13]
получил бонус
+8000
24.02.2021 06:15
admin [35]
получил бонус
+50000
24.02.2021 06:15
kiara_2020 [13]
получил бонус
+7000
24.02.2021 06:15
kiara_2020 [13]
получил бонус
+1

Комментарии

Это правда, автору 500
22.02.2021 86RW127Vv
Страсти-мордасти за ганорары разгорелись
22.02.2021 86RW127Vv
Исчо надо иметь в наличие мозги и деньжата издателю.
22.02.2021 86RW127Vv
Что-то вы распереживались, уважаемый. Если логиниться под своим аккаунтом, а не создавать кучу мультов, то всё работает и все бонусы начисляются. Ну а все остальные условия - это условия пользовательского соглашения, вы с ними соглашаетесь или нет. Удачи Habsim.
18.02.2021 admin
Вэбмани уже давно нет. Выплаты действуют с Октября 2020 года. Сейчас идёт набор в команду авторов Jaaj.Club. Мест ограничено. Спасибо.
18.02.2021 admin

ТОП 10

Auster [35] 2439
Habsim [16] 653
admin [35] 396
DIVO [23] 176
86RW127Vv [16] 114
Limon [15] 0
sigizmund [0] 0
Томасина [16] 0
Evgeniya [16] 0
Masha [17] 0
18.12.2020 Рубрика: Рассказы
Автор: МилаЗах 18.12.2020
Рейтинг статьи: 1 Просмотров: 1 | 6834
Использовано:
Купон #133231 на сумму 1
К спокойствию привыкаешь быстро. «Лежи, читай, не обольщайся, не драматизируй». - Это ее рецепт выживания для душевнобольных.
Единение душ! Что может быть прекрасней в отношениях двоих?! Долгожданная полночь. Они полураздеты. Она даже не замечает этого, не имеет представления, что с нею случится потом. Они еще не стали любовниками. Еще все можно остановить. Если бы девушка знала, что ее ожидает в семейной жизни, сколько мук в родах и терпения в возрастании чадушки, то вряд ли стремилась быть возлюбленной, а занялась бы учебой, бизнесом, вязанием. Чем угодно! Но… Они так и не стали еще раз любовниками. И… Он уходит. Они знакомы вечность. Они знают друг друга лучше собственных ладоней. Это была бы чудесная ночь, пусть уже без фаты и цветов. Это они уже тоже пережили. Могли повторить, но боялись спугнуть исполнение мечты. Она не испугалась предыдущей обыденности в таинстве соития. Никто уже не упрекнул бы их вновь вспыхнувшей близостью бывших супругов. Они ее заслужили, наглотавшись обмана и подлости. Да, было выпито. Выпито достаточно, чтобы в Москве, за полночь выходить из дома на поиски водки. Она стала одеваться. Легкое удивление.

- Пойдем вместе?

- За чем?

- За водкой.

- Тебе мало меня?

- Нет. Но будет так, как я сказал. Я мужик и хозяин в доме.

- Твоя воля. Я ухожу.

- Куда тебе идти, милая?

- Тебе, не все ли равно, милый?

- Нет. Опасно.

- Знаю. Давай останемся дома.

- Я быстро слетаю.

- Нет, родной… Или Я или бутылка. Выбирай.

- Перестань… Я быстро.

- Выбирай.

Она уже оделась в неприступный панцирь ожесточенности. Беспощадность. И к себе тоже.

- Бутылка, - процедил он сквозь зубы.

- Запомни, Улетайкин, это ты сказал. Это твой выбор. – Он аккуратно одевается. Привычно. Она спешно хватает первое попавшееся под руку.

- Поздно. Не ходи.

Но Маруся уже уезжала, в лифте поправляя шляпку, застегивая пуговицы пальто. Была поздняя осень. Без листьев, дождя и снега. Только ветер и лед. Полночь и леди, ценою в пару бутылок водки. Она не обижалась. Доктора не обижаются, они лечат или просто делают выводы, хотя бы для себя...

- Предатель, - шипела она, летя на тонких каблуках в полную неизвестность.

Она курит непрерывно, слезы или ветер гасят сигареты одну за другой. Где-то на проспекте она опомнилась.

- Боже, как поздно, - ахнула она и впрыгнула в последний троллейбус, почти по Булату Окуджаве.

У Белорусского вокзала было оживленно. Она долго бродила, пока окончательно не промерзла, и слезы, заледенев, стали жутко стягивать кожу. Она вошла в тепло вокзала. Еще пару часов и можно будет махнуть к Цапле, чтобы привести себя в порядок и идти на работу. В зале ожидания ее потревожили. Она узнала служивого. Как-то давно был вызов, девочки приезжие «попали» на фанту с клофелинчиком и «отъехали». Без анализов она успела поставить им диагноз. Н-да, большие города, опасные проблемы.

- Доктор, - удивился он в своем кабинете.

- Узнали, - успокоилась она и попросила чаю, ничего не поясняя.

- Есть проблемы?

- Нет… Извините, не помню вашего имени.

- Иван. Просто Иван.

- Хорошо, Иван. Обойдемся без лишних слов. Я припозднилась. Глупо. Но так бывает.

- Много чего бывает… - хмыкнул он и ушел на очередной обход.

- Действительно.

Это могла быть его ночь триумфа, но… Благоверный предал семью сначала из-за штампа о прописке, затем променял любимую жену на пару бутылок водки. Любит больше жизни, а жизнь подменяет пьянкой! Выходит, цена невелика той любви. Уходы, приходы, слезы, угрозы. Хватит, пожалуй. Сын начал взрослеть и вернется к ней,  поруганной и оболганной друзьями и его родными. Молилась ли она или тупо смотрела в стену? Кто знает? Крик души – кто его может услышать? Сорок дней минуло с похорон… Что ей надо? Дом. Мир. Покой и стабильность. Это нужно всем. Но что же еще-то? Она смотрелась в зеркальце, думая о том, что все равно хороша… «Что-что? Уединение. Вот чего хотелось до боли, до безумия», - Маруся остановила поток сознания.

   Она неохотно сняла трубку, неохотно покинула воспоминания. Уединение было нарушено. Кореш Улетайкина исправно справлялся об успехах сына в институте. Улетайкин ушел в сорок пять лет. Ушел непрощенным, оставив их с сыном неприкаянными. Его друг, пожалуй, единственный волновался об Игнате. Он имел оплошность назвать ее «родной». Кто же знал, что несравненная Маруся Улетайкина стала просто истеричкой. Необъяснимое чувство вины мучило ее. Проблемы бытовые, финансовые и юридические не заглушали боль утраты. Именно боль. Его присутствие на этом свете охраняло, ей всегда несказанно везло, она выбиралась из таких передряг, после которых можно только на цыпочках ходить. Чем-то он напоминал Улетайкина: всепрощение, понимание, и ее приезды - отъезды. Благополучный брак с Брашеком мистически рухнул, хотя разводные документы она так и не получила на руки. Возможно, Яро не был виноват, но ситуация в Чехии становилась опасной для проживания столь яркой женщины. Они покатались по Европе, но Яро любил свой город, свой дом и проблемы с визами осточертели. Дороговатенько, чтобы жена к мужу по турпутевке прилетала. Он чувствовал, что неприятие русских чехами никогда не закончится, он уже не мог гарантировать безопасность Марушке, которая не имела возможности одна выйти из дома. Вот вам и двуликая толерантность к мигрантам! Просоветское поколение Ярослава сдавало свои позиции, его положение в университете было весьма шатким. Прежнюю Москву он любил очень, как никак двадцать лет загранкомандировок в СССР изменили его восприятие западных ценностей, но былой прелести он уже не находил, а жить с женой в гостинице ему претило. Он был практичным и брезгливым. – «Так жить нельзя», сокрушался он, но покупать за бешенные деньги новостройку на отшибе в его мозгу не укладывалось. Разумеется, он имел иной доход на акциях, но тратить деньги предпочитал на хорошие вещи в Европе, где все-таки был порядок и закон. Остальное – нерациональные эмоции. А разве бывает любовь рациональной?! Блажь! Ярослав согласился, что Марушка попробует найти работу на родине на элементарные расходы, терять в обменниках и на переводах свои кровные неразумно.

Оказалось, что крупных невзгод Маруся еще и не пробовала. Чем взрослее становился сын, тем острее было чувство, что никому они не нужны на этом свете. Неполная семья – как приговор невезения. Пока мамуля и папуля лелеяли их, проблемы казались надуманными. Следующие удары по избалованной Марусе наносила судьба примерно каждые полгода. Два спокойных года в Праге напоминали прерванный войной отпуск. Дальнейшие утраты близких подгоняли Марусю к беспросветной депрессии.

Представление о доброте в провинции принесло жуткое разочарование. Мамуля вдруг оказалась лежачей – перелом бедра – обычное дело в этом возрасте. Страшно только то, что никто не выносит судна и, всадив укол, оставляют все на волю случая, но родственники могут посещать только в приемные часы. Когда Маруся увидела мамулю и то, что за две недели никто не снял с нее шерстяные гольфы, скрывшие распухшие отечные ноги. Сама она дотянуться и снять не смогла. Сквозь трещины сочилась вода. Через два месяца мамуля лихо рассекала на коляске, готовила. Маруся уже могла спокойно отправляться к двоешнику-студенту, затем к мужу.

Она любила рулить на просторах России, но не в Праге, где приходилось парковаться на каменистой горке – градусов под пятьдесят. Возвращаясь из Москвы в Прагу, она вдруг сделала крюк – поцеловать родителей на прощание. Шины у мамулиной коляски спустили, с диким усилием, только рывком можно было преодолеть порожек на кухню, никому не было дела, чтобы накачать их. После устроенного разгона неполадки были устранены. Папуля и братья были слепы на кухне, стояли по стойке смирно, а затем попросили накормить их. Они не знали – где можно найти суп, о котором кто-то из снох говорил. Семья продолжала жить по домострою, не принимая во внимание, что после операции требовалось время на восстановление. Сиделку никто не хотел впускать в дом. Невозможно было допроситься, чтобы кто-то помог снять теплые носки на ночь, мужики знали только мужскую работу. Требовалось некоторое лечение. Маруся еще задержалась, получив очередную угрожающую телеграмму от Брашека. Дороги в России вынуждали беспокоиться, но и Маруся, после Москвы имела агрессивный стиль вождения, которого не ждали от милой леди. Дорога стала накатанной.

Все потянулись за Улетайкиным. Вслед за ним ушел в сорок три года двоюродный брат и его мама с интервалом в девять дней. С мамулей случился инсульт. Она все пыталась сказать, что умирает, что она нежилец. Маруся платила направо и налево, чтобы мама лежала сухой. Но санитарки, имевшие зарплату в триста рублей в месяц, получив полтинник или сотню за присмотр ночью, были пьяны и смеялись ей вслед: «А ваша мама, обделалась. Поспешите!» Она пришла в ярость. Мама кончалась, жижа текла уже бесконтрольно, а врачи пытались убедить ее (доктора!) в том, что все смертны. Реанимация была этажом ниже, но было негласное указание, что после семидесяти лет – не спасать от инфаркта. В обед, на семейном совете было решено забирать мамулю из больницы. Маруся руководила похищением в тихий час, соседки по палате прощались с нею, как с умершей, врачи и сестры качали головами. Дома Маруся познакомила мужиков с холодильником и с кастрюлями, с плитой и сковородками, они смирно подчинились, она же нашарила свои старые учебники. Через час получилась реанимация на дому. Обшарили полгорода, нашли препараты, капельницы и прочие мелочи. Маруся помчалась за священником.

Через полгода мама пошла, затем побежала. Инсульт прошелся по центральному стволу, и соображение стало избирательным, хотя речь частично вернулась. Возможно, коллеги были правы, не следует вмешиваться в природу вещей. Всякий раз, уезжая, она не знала, застанет ли ее в живых, подпрыгивая от международных звонков. Действительно старость – не радость. Рано или поздно каждому выпадает испытать на своей шкуре банальные поговорки и ужаснуться сермяжной правде жизни. Вот и папуля ушел, а она не успела даже проститься. От мамули после второго инсульта осталось тело-растение и полное безмолвие. Всякий раз, приезжая в сказочную квартиру Ярослава, она выслушивала упреки и пыталась понять цифры, расписываемые им на бумаге. Он упрекнул ее, что она приезжает, чтобы «выспаться с ним» за деньги, как … Она вспылила, уехала в Москву, как договаривались с ним, – решить проблемы сына с оплатой каких-то задолженностей по учебе. В какой-то день карточка оказалась пустой, а машина была оставлена дома – в Праге.

Кореш покойного Улетайкина пришел, принес поесть и заставил выпить, хотя с антидепрессантами сие было несовместимо, и она это помнила. И она вдруг разговорилась, ввела его в свои проблемы с коммуналкой, соседом, прогулами сына и задолженностями по учебе. Дело шло к ночи и ситуация грозила двусмысленностью. Взывать к телу или к душе было бесполезно. Была ли страсть двадцатипятилетней давности, едва не сгубившая их? Это из другой жизни. Попытки уговорить, забавны под призмой выпитого. Память о теплом плече под ее щекой казалась миражом. Певчим орлом обозвать кореша нелогично, но то, что он был крылатым гусаром неоспоримо.

Была раскладушка, раз уж поздно и пьяно брести по ночной Москве. Слишком много оплошностей случалось в ее жизни, чтобы шутковать не ко времени. Рано утром другу пришлось ретироваться, ибо приехали братья, что называется, ни свет, ни заря. Братишечки решали с нею, сестрой иностранкой и «ехидной заразой» проблемы наследства. Отец всегда все имущество оформлял на дочечку. Они кичились своими погонами, непонятными достижениями, тем, что наперекор ее подмоченной репутации они чего-то добились по службе. Просто время стало другим. Она им уже не мешала и перестала интересовать КГБ, которого не стало. С уходом отца они уже не стеснялись в выражениях, перешли полностью на командирский язык и начали ее строить. Пить, соблюдая приличия, они не умели. Утром, беззлобно похмелившись, забрали доверенности от нее на свои машины. Благо, снохи умели управляться со своими мужьями.

Возвращаясь с работы, она радовалась, что железная дверь еще не взломана, и лежачего соседа не вселили из больницы по месту прописки. Ей все еще не верилось, что спустя четверть века она обрела уединение. За пару месяцев она привыкла быть одной на кухне, курить там всю ночь напролет, слушая музыку и черкая на разбросанных листах то зарисовки, то краткие стишки, не дергаясь от любопытствующего вторжения. Она оценила прелесть закрытой наглухо двери, куда никто не смеет войти. Маруся не сокрушалась о неиспользованных вариантах благоустроенной жизни. Крушение тыла, всегда прикрытого родителями, оставило кроме проблем, шороха документов и старых фотографий жуткое чувство сиротства, в котором ее утешал только сын, сказав, что он это пережил, а у нее идет этот процесс.

Игнат напомнил, что Брашек передает соболезнования, что следует ответить. Ярослав просто джентльмен, вряд ли его аккуратные минутные звонки – раз в месяц – могли означать что-то иное. Брашеку отчитывался вежливый Игнат: что и как. Друг покойного Улетайкина позвонил, пришел, удостоверился, что с нею все хорошо, напомнив, что его обещание исполнено, что она должна быть спокойной и дальше. Тон был какой-то двусмысленный. То ли она должна была заплатить, но денег он не спрашивал, да и оскорбился бы. Слишком долго они были знакомы и, помнится, дружили семьями.

- Да, я все уладил в институте.

- Надолго ли? - Еще убедительнее повторила она ему.

- Не волнуйся, дорогая.

Эта фраза из другой жизни, из четвертого брака, резанула ее по живому. Столько раз она слышала ее от Толяна и в результате осталась в коммуналке. Толян был в Америке, развелись они за месяц, объявленный им до отъезда. Психоаналитик не может не анализировать, если очень холодно в квартире. Стужа будила ее раньше будильника и действия снотворных. Она долго прокручивала, пробовала на вкус услышанные – забытые слова – обращения к ней. Что-то из былой игры в имена возлюбленной.

- Боже, какими мы были наивными… - напела она строчку романса.

- Душевное тепло – самое дорогое по нашей жизни. Надо трепетно относиться друг к другу.

- Что это? – Взвизгнула она в ответ. Кореш Улетайкина опешил и уже только наблюдал за нею.

- Что это? Кто мне объяснит? Встречать мужа-алкоголика в день зарплаты, как советовала свекровь. Если любишь, то нет унижений, оскорблений! Это совсем иное измерение!

- Какое, дорогая Марусенька?

- Небесное! Наитие, чудо, счастье, глупость! Как угодно называй… Я сожалею, - сказала она ледяно и истерика началась – как и полагается с великих рыданий.

В жестокую минуту душевного оледенения, слабости – жалости к себе, чахнущей, она позвонила.  Его голос выдергивал ее из замкнутой депрессии. Дела решались. Краны больше не текли. Отопление работало. Жизнь налаживалась. Рано или поздно надо было вступать в чуждый дом и мир, вот этого она очень боялась. Но все случилось просто и доброжелательно, через месяц, казалось, что так было всегда. Прошлое отступало в небытие. Оживая, Маруся даже иногда смеялась, почти как прежде – солнечно. Редкий, магнетизирующий взор говорил ей больше, чем словеса окружающих поклонников. Было несколько свободных дней, встречи и знакомства с его – для нее новыми друзьями. Она удивлялась себе, несвойственному ей – поведению. Он – себе.

Чудеса еще случаются: они не только помнили себя окрыленными, сияющими, - они  чувствовали сейчас именно такими. Стихи, гитара, смех и радость. Редкая радость единения! Что может быть прекрасней в отношениях людей? Долгожданная полночь. Они дома. Ощущение каменной стены – защиты. Они слегка пьяны и полураздеты. Она даже не замечает открытых поползновений, не ведает и не задумывается, что с нею будет потом. Друг всегда странно смотрел и дышал в ее присутствии. Что ж, у всех свои странности. Имеют право быть. Но! И! Он уходит. Выпито достаточно, чтобы в Москве, за полночь выходить из дома на поиски водки. Она стала одеваться. Недоумение.

- Пойдем, прогуляемся?

- Зачем?

- За водкой.

- Тебе мало меня?

- Пусть будет так, как я сказал.

- Я уйду домой!

- Нет. Опасно.

- Знаю. Давай останемся дома.

- Я быстро слетаю, а ты останешься дома, здесь разве не дом?

- Или я или бутылка. Это ультиматум.

- Перестань… Я быстро.

- Выбирай.

Это была бы чудесная ночь, пусть уже и без фаты, без пира и колец обручальных, коих в ее жизни было столько, что однажды она сдала их в переплавку, заказала прочную цепь и крест... Они не стали любовниками. Это могла быть его ночь триумфа, но… Что же произошло?! Психиатр-аналитик, уже не практикующий, не умеет не думать. Она не обижается на напутствие.

- Уходя – уходи.

Словно можно уйти как-то иначе? Она пришла в свою холодную клетку, прозванную сыном пещерой, столь желанное когда-то уединение, блаженство безмолвия. С фотографий смотрели ушедшие, любящие и после смерти. Папуля приходил проститься во сне. Он плакал не о себе, а о ней, слабой и ныне беззащитной.

- Слава Богу, ты дома, - прослушала она голос на автоответчике.

- Слава Богу, что я не оказалась где-то на вокзале как когда-то, – сказала она себе.

В голове не укладывалось, что бутылка может быть роднее, чем ближние?! Звонки не прекратились. Голос его матери прозвучал, как призыв «SOS». Сработала привычка доктора: в любое время, в любом месте и состоянии быть готовой помочь больному. Такая работа. Состояние абстиненции после похорон матери кончилось трагически для двоюродного брата, ибо никто не пришел, даже жена. Это испугало Марусю. В любом виде он был ей другом. Он, единственный, желавший ее двадцать пять лет. Запретная когда-то страсть. Страсть или нет, к диагнозу это не имело отношения. Она вошла в его дом, в его жизнь и, словно всегда так и было. Но Маруся привычно и неторопливо собирала анамнез вите, чтобы составить анамнез морби… Она поставила диагноз. Этим страдали многие, дослужившиеся до полковников и генералов. «Синдром служивого». У России не было Вьетнама, но был Афган, Карабах, Чечня, да и просто секретная служба, о которой молчали мужчины. В России много чего было и есть. «Синдром служивого» - ее термин. Это не болезнь. Это каторга для семьи служивого.

Она не смогла читать, слезы сами застилали глаза. И ей не было жаль себя или ушедших, обступивших ее мысли. На все воля не наша, рыдала она всю ночь, а утром выключила телефон, выпила снотворных и спала до следующей полночи. Он пил и не спал ни ночью, ни днем. Проснувшись, выпив кофе ночью, она просмотрела его подборку книг – для нее. Это было очень интересно. Почитав под сигарету, Маруся окончательно окоченела и забралась в постель с книгой. Толян когда-то отучил ее курить в спальном помещении, а только на кухне. Зачитавшись, потирая усталые веки, она шепнула своему отражению: «Это надо пережить! Это ясно. Остальное в моем-то возрасте не имеет особого значения, родной». – Маруся поразилась собственному обращению. Почему именно «родной»? Слово давно забытое и мало употребляемое в третьем тысячелетии. Следовало подумать о том, что же все-таки происходит. «Будет по-моему или никак». Это был ее жизненный принцип. «Нашла коса на камень», - заключила она.

Маруся оделась, обула валенки и отправилась размышлять под сигарету и кофе на холодную кухню. Она знала, что это бессонница, словно она вновь на дежурстве и спутала день с ночью. Нарушение сна – катастрофа в ее состоянии. Она все знала, училась же она когда-то чему-то. Поведение нестандартное. Что это? «Что я должна пережить? Я много чего должна, но здесь надо все-таки узнать – что же… Кто позволяет жить дальше, радоваться. Чему радоваться, памятуя о несбыточности мечты? Никто так никогда не любил, да и так уже никто не умеет любить. Друг слишком умен и практичен. Не алкоголик, не псих. Не мой профиль. Не моя жизнь. Увы, я бессильна. Мы – два суровых человека, что нам делать вместе? Разве можем мы стать глупыми влюбленными», - вела она привычный мысленный диалог.

- Люблю тебя больше жизни.

- Вряд ли, родной. Что бы это значило? Месть за брошенного, спившегося и умершего кореша? Зачем? Жизнь с Улетайкиным в прошлом. Это слишком личное, зачем говорить его словами – ранить вдову? Месть или зависть пожизненная? В православии не мстят. Зла нет. Или я ничего уже не чувствую злонамеренности людей? Я могу потерять нюх? Мастерство не пропивается, доктор. Клятвы Гиппократа никто не отменял. – «Слово лечит, слово ранит, береги стерильность слова». Любовь возвышает, вдохновляет или это не любовь. Любовь не есть унижение.

- Именно так, родная.

- Улетайкин? Это ты решил голосом кореша – твоего единственного друга кричать мне о вечной любви вопреки всему происходящему, чтобы я что-то поняла? Что, Улетайкин? Что? Скажи мне, родной. Ты ведь чуял меня сердцем…

- Чем недоступней дама, тем прекрасней.

- Спасибо, Улетайкин, ты хороший учитель. Ты, прикоснувшись своей душой и его руками ко мне, пожалел меня? Это прощание? Ты больше не придешь ко мне во сне? Это шутки с небес? Ты наложил табу на свою жену?

Маруся, однажды разочаровавшись, запретила себе любить, а с мужьями приходилось выживать. Называли ее всяко, воспринимая за вдруг ожившую египетскую богиню. Надо было жить вопреки всему. На автоответчике вновь звучали объяснения в любви, оскорбления. Она вдруг все поняла. Не было ни одного его собственного слова. Сначала ей казалось, что одни и те же выражения – тень былых времен. Так-то так, но у каждой любви свои собственные слова, и уже никак не заимствованные у покойного, который, вероятно, жалился на бывшую блудную жену, которую так и не смог ни забыть, ни разлюбить.

Из размышлений зародилось недоверие ко всему произошедшему с ними. Да, они одиноки. Да, они забывали о возрасте и видели друг друга молодыми, вдохновенными, порхающими над бытовыми дрязгами меж тещей и свекровей. Не следовало переходить черту безупречных дружеских отношений. Хотелось тепла, доброжелательного взгляда, но невозможно дважды войти в одну и ту же воду. Невозможно поднять трубку и ответить прежним голосом, невозможно прийти к нему в дом, словно ничего не случилось. Случилось то, что вдруг она перестала верить бренному миру – в его лице. Так когда-то Улетайкин поплатился за неосторожный упрек в корысти наивной юной жене. Глупость, конечно. А что в этом мире не глупость? Житейские перипетии? Из века в век кочуют заблуждения. С годами очарование невозможного становится лучезарней, приятней, чем просто продолжение отношений и очередной крах.

Маруся бормотала во сне, свернувшись калачиком, обернув ноги с грелкой одеялом. Она всегда любила спать одной. К спокойствию привыкаешь быстро. «Лежи, читай, не обольщайся, не драматизируй». - Это ее рецепт выживания для душевнобольных.

Комментарии

-Комментариев нет-

Добавить комментарий


Дочь работает в крупной фирме. Все сотрудники у них - молодые, как на подбор. И только одна пожилая - уборщица. И однажды она сама навела её на мысль.
Сначала я отматывал минуты, но ты за своими ежедневными делами этого и не заметил. Когда я начал отматывать часы, ты все равно не увидел и даже не начал сомневаться.
Да, испытания делают человека более практичным, другим. Она стала неузнаваемой. И чем большие тяготы давили, тем сильнее она сопротивлялась, как пружина. Веселья в этом не было, но этот закон касался все сфер жизни.
Маруся рано проснулась, с улыбкой потянулась, вспомнив сон или явь. Альберт прикрыл дверь, кошки сильно скреблись к хозяйке и разбудили.
Возвращаясь в Москву, Словно в боль окунаюсь. Ощущение, словно кого-то теряю Или долго ищу, и найти не могу. Возвращаюсь в Москву.
Осталось тело – вот беда Не мог я видеть солнца свет И бога я молил сто лет Чтоб жизнь мне прошлую вернул Или чтоб я навек уснул.
Озябли руки у мальчонки, – Отдал он варежки девчонке. Смешинка-девочка взяла, – В охапку сердце забрала.
Многие не верили в его предсказания, но со временем они сбывались. Конечно дедушка не говорил прямо, что должно произойти. Предсказания были зашифрованы. Поэтому многие туристы просто не понимают, что дедушка хотел до них донести.
И вот уже впереди замаячил просвет между стволами деревьев. Арина приободрилась. От родной деревни её теперь отделяло лишь одно поле. Но радость её оказалась преждевременной.
Говорят, что в каждом доме есть свой хранитель — домовой. Я, например, с ним ни разу не встречалась. И дома ничего необычного не замечала. Даже мои три кошки всегда вели себя, как подобает обленившимся валенкам: вальяжно, спокойно. Непохоже, чтобы кого-то боялись...
Полёты – на метле ли, на ковре-самолёте, на чём-то другом, или же мечты – всегда были в центре внимания. Всех людей сильно тянет в небо, поэтому на тематике полётов всегда было повёрнуто огромное количество умов.
В представлении большинства старость - это больно, скучно и некрасиво. Если честно, я и сама так думала до последнего времени.
На Руси появление на свет младенца считалось чудом, божественным подарком. Считалось, что в мир живых он приходит из мира мертвых, а значит, его нужно превратить в человека. И младенцев "доделывали" - завернув в пресное тесто и положив на лопату, допекали в теплой печи.
Исследователи никак не могли выяснить виновника столь ужасного нашествия. Ведь им приходилось оперировать лишь описаниями, сделанными европейскими летописцами.
Однажды на своем участке я видела кошку без хвоста - бобтейла. Черная, бархатная шерсть, большие красивые глаза, умница, ласковая. Рядом крутился крошечный котеночек. Вскоре выяснилось, что гостья моя - соседская кошка по имени Лейла.
Многие попугаи неравнодушны к спиртному. Налить они их, конечно, не могут, а вот забродившие фрукты и ягоды будут уминать с удовольствием.
С фотографии на сайте приюта на меня смотрело крохотное существо. Внешне оно напоминало инопланетянина: огромные уши, голубые глаза навыкате, худенькое тельце без шерсти. Подпись гласила: "Корниш-рекс".
Символисты рассматривают образ независимо от действительности, он для них независим, он не должен относиться ни к чему, кроме субъективности его создателя. В поэзии символисты стремились вызвать настроение не с помощью живописных эффектов, как парнасцы, а с помощью ритма и мелодии стихотворения.
Персонажи действительно «живые», даже второстепенные герои не обделены вниманием. У каждого есть маленькая, но своя история. Ты чувствуешь их настроение, и понимаешь почему тот или иной персонаж поступил так или иначе.
Виктор Франкл наиболее выдающийся психолог 20 века, его идеи актуальны, что не скажешь о Зигмунде Фрейде или Карле Юнге. Именно поэтому статья получилось большой с обилием цитат. Такие откровения в книге не пройдут незамеченными, если ее прочитать, но ныне читают мало, поэтому получился краткий пересказ книги. Для меня Виктор Франкл покруче любого супермена.
Эзотерика предполагает передачу знаний только избранным. Не всем доступны тайные знания. Но такой расклад остался в прошлом. Сейчас все люди умеют писать и читать, все имеют доступ к множеству книг и практически любой информации.
И каждый, кто скопировал карту, стал считать себя великим знатоком путешествия, ведь теперь он знал, где какой поворот делает река, где расширяется, а где сужается, где находятся ямы, а где пороги.
Как-то, один суфийский Мастер медитировал. Погружаясь глубоко в безмолвие, вдруг увидел, что стоит у врат Божьих. Не медля, он постучал в дверь. Из-за ворот раздался голос.
Вот что говорят об этом, к примеру, студентам 1 курса на факультете журналистики любого университета мира
Мама критикует меня из-за выбора одежды и мы часто ругаемся в магазине...
Именно знание произведения, понимание задумки автора и течения сюжета помогли Карузо стать не просто величайшим тенором, но лучшим актёром.
Десятого августа 1628 в Стокгольме, столице Швеции, стоял прекрасный летний день. Король Густав II Адольф Васа хотел, чтобы это было самое могущественное судно в мире. Король хотел, чтобы корабль с его родовым именем был несравненным.
После опроса моих подруг и знакомых выяснилось, что у кого- то этот подарок стоит для красоты, а кто-то купил, но так ни разу и не воспользовался. У меня была та же история.
С одной стороны, деньги действительно универсальный презент, ведь именинник получает возможность самостоятельно выбрать себе подарок. С другой, теряется элемент сюрприза, приятной неожиданности.
В квартире собралась большая компания, и многих я видела впервые. Я разнервничалась из-за этого и, чтобы расслабиться, стала налегать на шампанское.
В прошлый Новый год отказался от оливье. В этот год попробую от мандаринок отказаться - надо же выяснить, отчего мне так плохо 1 января.
Что лучше, Мурманск или Мальдивы?
Результаты телефонного социологического опроса, проведенного утром 1 января
Далеко-далеко в дремучем лесу жила красавица - лиса Алиса. У неё была рыжая пушистая шубка, жёлтые хитрые глаза и огромный хвост.
Жила-была Обезьянка. Она была очень непослушной. Однажды она раскидала все свои игрушки. Мама, увидев беспорядок, попросила её собрать их. Но Обезьянка не послушалась и ушла гулять, оставив игрушки на полу.
На одной остановке зашла женщина, а на улице остались её дочь вместе с внучкой. И эта внучка крикнула: "Бабуля, а как же поцеловаться?!".
Сегодня мы подводим итоги писательского блиц турнира, который продолжался чуть больше 10 дней и завершился в канун нового года. Не сложно догадаться, что тематика турнира "Новый Год".
Теперь в конце каждого произведения можно увидеть большой рекламный баннер.
Если мы с вами взглянем на нашу с вами жизнь, то увидим, что в ней неплохо устроились, прежде всего, те люди, которые распоряжаются имеющимися в нашем мире ресурсами, делят и распределяют их, а не добывают и перерабатывают.
Научиться радоваться и научить этому других, я считаю, задача каждого человека. И начинать это делать надо еще тогда, когда человек является ребенком!
Что тут скажешь после Чехова? А он советовал, что как родится младенец, надо взять розги и сечь его, приговаривая: "Не пиши! Не пиши! Не пиши!"