Зов пропасти

За бронестеклом ветер гонит тронутые ржавчиной листья; лето в этом году умирает рано, в грозовой агонии. После дождя мир выглядит почти нормальным: струи воды смывают инеистый налёт Цветения, белая пыль оседает в мокрой траве. Анализатор наружного воздуха показывает жёлтый уровень опасности: концентрация спор PBC-17 снизилась.

Это вовсе не означает, что я могу выйти.

Или то, что не хочу.

Первые сто сорок семь дней я просила Марка открыть шлюз. Приходила в смотровую в одно и то же время, будто следуя заведённому ритуалу.

«Как насчёт сегодня?..»

Ответом был тяжёлый вздох — абсурдный, поскольку андроидам не нужно дышать.

Не знаю, чего было больше в моих словах: отчаяния или издёвки. Я ведь понимала, что Марк не может нарушить директиву, которая ставит мою безопасность выше всего. Он удерживал меня от глупостей, терпел молчание или, наоборот, упрёки в том, что он не человек, а значит, никогда не испытает зов пустоты.

L’appel du vide — так французы называют странное желание прыгнуть в бездну, возникающее на самом краю, когда смотришь вниз. Мне ближе образ Эдгара Аллана По — его «бес противоречия». Будто кто-то стоит за левым плечом и нашёптывает: шагни. Страх мешается с предвкушением и становится таким острым, что легче сделать шаг вперёд, чем удержаться.

Я не мечтала умереть по-настоящему. Ни разу.

Просто бывало одиноко — до слёз. Неважно, сколько времени мы провели в стенах бункера: сто сорок восемь дней или два года. Случались периоды, когда я вовсе не вставала с кровати и не виделась с Марком. Он выходил наружу, чтобы очистить решётку воздухозаборника и осмотреть предварительные фильтры. Каждый день считывал показания биодатчиков и следил за тем, чтобы давление в бункере оставалось выше атмосферного. При сбоях солнечных панелей переключал питание на резервные аккумуляторы и знал, что делать, когда из диспетчерской доносились аварийные сигналы.

Изначально ПАИК-4 был рассчитан на восемь человек, но теперь напоминает коматозника, в котором едва теплится жизнь. Расположенный вдали от крупных городов, этот полевой исследовательский комплекс компании «Asterion Systems» должен был стать домом для нас с отцом, членов его команды и десятка андроидов линейки ArC-EM.

Автономные модели вроде Марка предназначались для спасательных операций и работы там, где человек рисковал жизнью. Кто-то презрительно называл их расходным материалом, кто-то пророчил им космическое будущее — в буквальном смысле. Споря до хрипоты на конференциях, учёные не представляли, что их надежды вскоре растают, как полимер, сожранный Цветением. PBC-17, созданный для борьбы с экологической катастрофой, сам стал причиной гибели. От «белой пневмонии», вызванной грибковым штаммом, меня защищают стены бункера и многоуровневая система очистки.

Просто повезло. Другим — не очень.

Когда я просыпаюсь среди ночи, в темноте ещё долго вспыхивают обрывки кошмара — как яркие пятна калейдоскопа.

- - -

- - -

— Яна?

Я отвлекаюсь от пейзажа за окном.

Надо же, серьёзное обращение вместо привычной «Янки».

— Чего?

Уровень дружелюбия сегодня — на шестёрку по десятибалльной шкале.

— Идём в рубку.

Над переносицей Марка пролегла морщинка. Хмурится. Значит, и впрямь что-то необычное стряслось. В свете потолочных ламп на щеке белеет старый шрам: я оставила его на двенадцатый день. Он сам не захотел избавиться от следа. Так по-человечески.

Смотрю на его широкую спину, пока мы шагаем по коридору, и думаю, что от некоторых привычек настоящего Марка он со временем избавился. Не сутулится при ходьбе и по-другому держит кружку, из которой не пьёт; иначе склоняет голову, оценивая моё состояние. Разве что интонации всё те же — вшитые вместе с цифровым следом.

Я бросаю взгляд налево: в комнате отдыха сейчас темно. Энергию приходится беречь. Мы движемся под холодными лучами, которые гаснут за спиной: это старая игра — «опережай свет». Ещё в первый месяц я ради забавы переименовала диспетчерскую в рубку; гостиную, совмещённую с библиотекой, — в кают-компанию, спальный отсек — в кубрик. Мне нравилось воображать себя Ханом Соло на «Тысячелетнем соколе». Марк со своей ролью не спорил.

Ненавижу те моменты, когда он соглашается.

— И что? — Опустившись в кресло первого пилота, я тянусь к схеме внутренних ресурсов. За сутки чуда не произошло: уровень кислорода в норме, но давление продолжает падать. Марк латает запасную систему вентиляции, в то время как основная превратилась в тёмное пятно: одно из лёгких коматозника не справилось.

— У нас входящий запрос. Поступил шесть минут назад.

Я сглатываю, когда он садится рядом и включает звук радиостанции. Ничего, кроме белого шума и зацикленных мёртвых сигналов, она не выдавала шестнадцать месяцев. Теперь же я открываю сообщение.

— Убежище «Север», двадцать шесть человек… — Пробегаю глазами по строкам, выхватывая суть. Критическая авария. Отказ системы жизнеобеспечения. Им нужна помощь. — Ты проверил координаты?

— Сорок восемь километров на северо-запад, — отвечает Марк.

Длинные пальцы андроида увеличивают карту местности: заданная точка мигает в низине, недалеко от устья реки. Под сенсорными экранами расположена аварийная панель с клавишами и тумблерами. Я вижу, как Марк настраивает частоту.

Тревога собирается в тугой, тошнотворный узел под рёбрами.

— Не понимаю, — качаю головой, — как они выжили? В смысле… почему сейчас? Почему молчали столько времени?

— Скоро узнаем.

Наверняка он уже просчитал десятки вариантов и выбрал наиболее вероятный, но делиться не спешит.

— Говорить будешь ты. — Я отталкиваюсь коленом от стола и прячу руки в карманах комбинезона.

Скрывать страх бесполезно: Марк опознаёт его раньше, чем я сама, — по сердечному ритму, по малейшему сокращению лицевых мышц. Он выучил меня наизусть, как иные учат языки или квантовую физику: не всякое знание даётся легко, но в конечном итоге…

— Непосредственной угрозы для нас нет, — произносит он негромко.

Взгляды сталкиваются. Вместо того чтобы просто согласиться, он решает поиграть в психолога. Не то чтобы я удивлена. Раньше наши споры были игрой: мы бросали монетку, выбирая, кому готовить ужин, или выясняли, кто прав, за партией в шахматы. Иногда он поддавался. Делал вид, что блокирует базу данных, чтобы не звучать всезнайкой. Театр одного актёра.

Мысли путаются, лихорадочно мелькая. Я привыкла считать себя кем-то вроде последней выжившей — даже если это было не так и за пределами района сохранились другие поселения. Убежища. Система Марка была полностью автономной; единой Сети больше не существовало, связь с городами была утеряна.

Так чего я боюсь? Что люди сочтут нас добычей и явятся сюда рано или поздно? В бункер им всё равно не попасть…

— В сообщении нет данных о транспорте. Между нами полсотни километров заражённой территории, — добавляет Марк.

— Ладно. — Я прикрываю глаза, вслушиваясь в помехи. — Запроси телеметрию.

Откидываюсь на спинку кресла.

«Мне повезло, — повторяю мысленно в сотый раз. — Другим — куда меньше».

- - -

- - -

Полтора месяца в медотсеке стали худшим временем. Марк почти не отходил от кровати, а я вместе с заразой выкашливала всю злость и горечь, не давая Цветению пустить корни. Иногда сил едва хватало, чтобы встать и дойти до смотровой. Последствия никуда не делись: фиброзное поражение лёгких напоминает о себе приступами одышки и падением сатурации.

Даже в защитном костюме мне отсюда не выйти. Наши респираторы — без принудительной подачи воздуха: в них я попросту задыхаюсь.

Вздрагиваю, когда помехи приносят чужой голос.

Юрий Насонов, так он представляется. Инженер радиосвязи. Наверняка бывший военный: говорит коротко и по делу. На минуту кажется, будто диалог ведут машины. Сдерживаю нервный смешок.

Оказывается, Насонов в «Севере» около недели. До этого держался при ретрансляционной станции вместе с двумя товарищами, пока не отказала система очистки воды. В убежище ему удалось починить блок антенны, и мёртвый передатчик заработал.

— Вы первые, кто нам ответил.

Мы с Марком обмениваемся взглядами. Он выводит чужую телеметрию на экран справа от карты, как я и просила. Дальше они переходят на технический язык: частотный преобразователь, привод воздухозаборной заслонки, датчик перепада давления… Я же, как зачарованная, смотрю на схему, почти целиком окрашенную алым. Убежище частное: отличается от нашего примерно всем, но проблема с вентиляцией похожая.

Ночная гроза выбила автоматику наружного блока, говорит Насонов. Марк выясняет подробности быстрее, чем я успеваю открыть рот. Спрашивает про подачу питания. Про сервисный дрон, который передал изображение, но лишился одного из манипуляторов.

— Что насчёт костюмов? — уточняет Марк.

На другом конце кто-то сухо смеётся. Женщина, судя по голосу.

— Двое уже пробовали… Добровольцев больше нет.

Раз они посылали людей наружу, значит, дошли до отчаяния.

— Расскажите о вашей группе, — впервые подаю голос. — Как они держатся?

Тревога сдавливает грудь. Четверо из жителей — старше шестидесяти; есть двое маленьких детей и три подростка. Часть помещений закрыли, люди теснятся в центральном секторе. По прогнозу, у них в запасе около суток: не нужно быть гением, чтобы это понять.

Расстояние в пятьдесят километров человек в защитном костюме пройдёт за дюжину часов в лучшем случае.

Я встаю, чувствуя, как липкий ком поднимается к горлу, и выхожу из рубки. Держусь рукой за стену: кухня рядом, за поворотом, но перед глазами пляшут чёрные пятна.

— …мы попробуем включить резервное управление, — голос Марка затихает за спиной. — Пришлите схему разводки и доступ к контроллеру.

— А после? — спрашивает Насонов.

Ответа я не слышу. Забавно, как он пытается найти обходные пути вместо единственного прямого. Пальцы подрагивают, когда я наливаю в чашку обжигающий кофе. Пожалуй, пришло время для правды.

- - -

- - -

Конечно, это моя вина. Я не сумела принять его гибель — будто нарушенное обещание стало личным оскорблением. «Несчастный случай», — говорили друзья и родные. «Он сам выбрал уйти в тот вечер», — думала я до последнего.

Я принесла отцу все записи: видео, голосовые, переписку. То живое, что я бережно хранила, легло в основу новой личности: стандартный ArC-EM научился хмыкать в ответ на шутки, держать горячую кружку на ладони и называть меня Янкой…

Он повторяет моё имя в третий раз, и я поднимаю голову.

— Задумалась. — Допиваю залпом остывший кофе. — Как там дела?

Он дёргает уголком губ.

— Не очень.

Марк перевёл систему «Севера» на резервный контроллер и снизил обороты вентилятора. Давление стабилизировалось, температура двигателя немного упала. Но через полчаса снова начнёт расти.

— Ты ведь знаешь, что должен туда пойти. Больше некому.

А ещё мы оба знаем: я не справлюсь без него. Марк — бьющееся сердце коматозника: если вырвать его из груди, сколько протянет мой «корабль»?

— Я не могу.

Ну разумеется. Не мог остаться тогда, не может уйти сейчас… Только взгляд почти не изменился: под ним так муторно, будто душу выкручивают.

— Код двадцать семь, ноль восемь, шестнадцать. — На секунду его светлые глаза стекленеют. Марк делает ещё полшага, прежде чем замереть. — Отмена директивы «прайм», — заканчиваю тихо. Я могла сделать это и раньше, но не позволяло малодушие. Страх, что мой «друг» однажды меня бросит, оставив наедине с l’appel du vide…

Не знаю, чего я жду на самом деле: резкой перемены, ответных упрёков? Он проводит пальцами по шраму на щеке и растерянно моргает.

— Зачем?

— Проблема вагонетки, — отвечаю я безжалостно. — У андроидов нет предубеждений, ты поступишь правильно.

Двадцать шесть жизней важнее одной; искины «Asterion Systems» были спроектированы так, чтобы минимизировать потери.

Он встряхивает головой, как человек, которому в ухо попала вода. Морщится и трёт переносицу. Наконец выдыхает.

— Мы найдём другое решение…

— Врёшь.

— Я тебя не оставлю.

Слова бьют в солнечное сплетение. Я с трудом сглатываю.

— Там дети.

— Не надо, Янка.

До меня запоздало доходит: он выбирает меня, хотя больше не обязан. Тогда почему так паршиво?..

Нас прерывает резкий сигнал, заставляя вернуться в рубку. «Север» отключает очередной сектор; время кончается. Марк садится в кресло второго пилота. Я подхожу сзади, опускаю ладони ему на плечи и касаюсь пальцем синтетической кожи на шее. Он не настолько беззащитен перед Цветением, как обычный человек, но если повредит герметичный костюм… или починка затянется, что тогда?

На секунду представляю, каково это: подняться вместе с ним на плато — увидеть речной поток, блики на лужах, рыжие колючки репейника. И спустя годы снова встретить живых.

Когда динамик замолкает, Марк накрывает мои пальцы ладонью.

— Новая директива, — произношу отчётливо после кода активации. — Приоритет: убежище «Север». Стабилизировать системы и обеспечить безопасность жителей.

Марк перестаёт дышать: забывает притворяться, когда зол.

— Ты слишком похожа на отца.

Я хмыкаю. Похожа сильнее, чем хотела бы.

— Не засиживайся.

Следующие два часа Марк тратит на то, чтобы оставить мне как можно больше шансов: заканчивает внеплановую проверку, заряжает аккумуляторы и раскладывает инструменты, которые понадобятся для внутренней диагностики. На один из датчиков смотрит дважды. Как будто что-то изменится.

Я помогаю ему надеть костюм в смотровой. Он заставляет меня повторить порядок действий при падении давления. Дохожу до последнего пункта и спрашиваю:

— Как насчёт шахмат?.. Когда вернёшься.

— Если вернусь.

Замираю в шаге от него, прежде чем подать шлем. Усмехаюсь уголком губ, перенимая жест Марка.

— Что ж, справедливо.

Когда директива будет выполнена, он сможет остаться в «Севере». Лучше не давать обещаний, если не уверен на сто процентов, что сдержишь слово.

Добавить нечего, и мы прощаемся молча. Сердце стучит до боли часто: мой худший страх сбывается прямо здесь, сегодня, — а я просто смотрю, как за бронестеклом исчезает знакомый силуэт, и ветер гонит тронутые ржавчиной листья.

Я по-прежнему не хочу умирать.