Мог есть на Барсе

Прежде чем Земля воссоздала свой древний образ, свободно вдохнув космическую пыль, чистую, лишённую всякого паразитического следа, прошли многие... многие годы. И вот теперь, извергнув на тонкую песчано-зелёную кожицу — сушу, отголосок былых времён, она наблюдала, как стремительно бесформенное, маленькое существо обретало образ человека.

Земля была молода внешне. Старые раны не магмой, но огнём горели в жерлах уснувших кратеров: не вулканов; не в отпечатках раскалённых метеоритов, — в безобразных следах атомных бомб.

Земля всего лишь была и смиренно наблюдала.

Эти люди оказались точь-в-точь такими же. И были они не новым, чем-то неповторимым и ранее Природой невиданным, — они были отражением минувшего прошлого; и то были не открытия, и не технический прогресс, — то было эхо старого, случайно разбуженного в памяти древнего разума; такого крошечного, что он умещался в нескольких молекулах, и такого необъятного, что им, всем вместе взятым, не хватало поверхности одной планеты.

Время шло.

Люди восстанавливали Настоящее по истлевшим вещественным доказательствам прошлого. Иногда открывая глаза Земля замечала знакомые лица, и даже слышала когда-то что-то значащие имена.

Натаниел Йорк. Так люди новой вехи времени окрестили яркую звезду тёмного небосвода. С появлением первых мощных телескопов они выяснили, что это — один из спутников красной планеты.

Спутник Спендера. Столь значащее имя на алюминиевой поверхности скромного аппарата, в силах которого едва ли вырваться за пределы земной атмосферы. Его наименование, как и некогда имя его человеческого тёзки, осталось в памяти добрым словом у пары человек: на устах инженера и в пустых карманах спонсора.

Однажды прислушавшись, Третья-от-Солнца-Планета содрогнулась. Нет, не собственное новое имя её взволновало, нет! Первую ракету они назвали в честь Паркхилла! Удивительным образом человеческое общество распоряжалось археологическими находками, — засекреченным списком имён. Кто эти люди, чьи имена и почему их так рьяно прятали? В Настоящем времени это не имело значения: остальное — лишь догадки и домыслы; предрассудки, заблуждения и легенды.

Люди были и будут неисправимы; и если бы в силах Земли было покинуть этот мир, она бы сделал это первой.

...И вот, они, гуляя по обрывкам истории, как совсем недавно дикие вольные звери бродили по обломкам обугленных городов, серьёзно принялись за коллективную память. Мировую историю. Причины — последствия. Космос, Марс, экспедиции, первая, вторая... и кажется, была даже четвёртая. Гениальная идея — космический туризм. И... тишина. Новому человечеству предстояло достигнуть тех же результатов. И даже больше. Они, новые люди, должны были стать лучше, сильнее и умнее. Но Земля впервые на их памяти раздражённо вздохнула, когда тонкий защитный слой повредила первая ракета.

У них получилось.

Земля заворочалась. В панике предстоящего ужаса (она ведь помнила) смяла ракету, расплавила и бросила в Океан. Но человек был настойчивой формой жизни. Снова и снова, отправляя корабли в небо, он что-то отмечал, замечал, записывал и исправлял, и не успела Земля обернуться вокруг оси, как новая ракета вырвалась в открытый космос. Потом — больше. Первый космолёт «Луч», — или «Капитан Уайлдер», как прозвали между собой судно занудные историки, по совместительству противники идеи «человек в Космосе», — с лучшими (лояльными и податливыми) из лучших представителей научного мира на борту позарился на Марс.

Каждый, кто приложил руку к рождению «Луча», верил, что на красной планете есть жизнь. Или когда-то была.

К всеобщему ликованию, — даже яростные противники в исступлённой гордости за принадлежность к Человечеству рвали на себе волосы из-за успеха операции, — «Луч» подавал сигналы четыре часа по земному времени; после чего, без предупреждения, навсегда умолк. На Земле предположили, что космолёт взорвался от воздействия марсианской атмосферы.

Люди начали заново: вычислять, наблюдать, пробовать, отмечать и ошибаться.

Ни одна из последующих экспедиций не вернулась.

Станция космодрома день за днём теряла спонсоров и всё чаще и отчётливее благотворители вопрошали «а не перекрыть ли вам, господа учёные, воздух?» Иносказательно ли, взаправду ли... Верные псы науки обратились в крайнюю степень отчаяния, ту, которая наступает при давлении обстоятельств, недвусмысленно готовых лишить средств на существование самые дерзкие идеи и обеспечить асфиксию дела всей жизни.

А тем временем шёл пятый месяц тишины после стыковки корабля с поверхностью Марса.

Потерянный двумя экспедициями ранее экипаж космолёта «Луч» явил научному миру очередную загадку, условия оной заботливые и совсем уж ослабшие руки управленцев перечеркнули красным штампом "засекречено".

Ввиду обстоятельств, никем не просчитанных, возникших вопреки расчётам, астрономы невольно обратились к Мирозданию с чувством чёткого убеждения: эта кощунственная идея и её возможные последствия ещё не единожды посетят их расстроенные неудачей сны, если, конечно, тот, чью память они собирались запятнать неуважительным почтением, взаправду существует.

Всё просто: учёные во благо дела поверили в... Бога.

Если и уповать теперь, то только на невидимую руку помощи; те, что они видели, тряслись хуже сводов космодрома при запуске космических кораблей. Да и откровенно говоря, людей, готовых отправиться на красную — во всех смыслах — планету, осталось немного; потому выбор и пал на первых встречных, мало-мальски подготовленных к долгому пребыванию вне земных условиях.

Действовать пришлось быстро, говорить — убедительно, и импровизировать на ходу, вспоминая всё, что известно о подчинённых астронавтах и что могло бы притупить их инстинкт самосохранения, но взамен разжечь пламя амбиций, которое осветит тёмный космический путь учёной свите.

***

Вестей с Марса по-прежнему не поступало.

Кто-то или что-то должно, если не вернуть — хотя бы выяснить и обязательно, в срочном порядке, невзирая на обстоятельства и всевозможные риски! передать важным галстукам Станции причины упорного молчания корабельной радио-аппаратуры.

Примерно такие мысли кружили в голове озадаченного типа, когда он спускался после потери очередной спасательной экспедиции в затаившийся Центр подготовки. Здесь пахло железом и пустыми, заплесневелыми душевыми, пыль роняла себя на металлические поверхности ровными слоями и аккуратно перекрашивала их в тоскливые оттенки. Разумеется, встретить здесь, кроме крыс, никого нельзя, но у главных мозгов Станции всё было просчитано до секунд. Он прислушался и желчно отметил: начальники отлично справляются с земными расчётами и как жаль, что только для Земли они (расчёты, да и начальники) и годятся. «Учёные люди! Астронавты! — а мозгов как у детей. Да», — он примирительно, в такт размышлениям, покачал головой: «Все они, без исключения, были детьми... Божьими».

Снова прислушался.

— Он распростёр небеса, как тонкую ткань, и раскинул их, как шатёр для жилья, — продекларировал поднимающийся по серым ступеням мужчина и закрыл маленькую книгу, и вскинул голову к грязным ботинкам, застывшим на лестнице.

Это вскинул голову тридцатичетырехлетний Бoрис Клэрк, с говорящей в его частном случае фамилией, страстно желавший взглянуть на парадную своего Отца, — Космос. Он проводил сотни ночей в тренировочном Центре, но так и не попал на борт «Луча»; ни первого, ни последнего. Станция всегда находила причины оставить его на Земле.

На Земле ты нужнее, твердил начальник в унисон с внутренним голосом, вдруг ополчившимся против него самого.

— Оно и к счастью, — повторяли ему коллеги после потери очередной экспедиции. — Ты, должно быть, рад, что остался.

— Отец тебя бережёт, — насмешливо и совсем уж дерзко:

— Да кому ты там нужен? Что будешь делать, столкнувшись с другой формой жизни и не найдя на такой случай ответа в этой сомнительной книжонке? Начнёшь молиться на своего гуманоида? Если он не есть что-то хуже...

Мужчина стоически держал грудь сталью и не поддавался научным провокациям. Странное дело: вера во Всевышнего допускает существование науки, а наука существование Всевышнего — нет.

Наконец и на управляющих Станции снизошло озарение, подумал Борис двадцатого января в пятнадцать часов тридцать четыре минуты, когда столкнулся на лестнице, ведущей к Центру подготовки, с одним из клерков отдела управления. Этот тип за приветствие выдал приятную и неприятную одновременно речь и, поджав хвост, как будто тот у него и правда был, сбежал.

— Рад вас видеть! Борис Клэрк! — Он поправил тугие очки на лице, выигрывая себе больше времени для раздумий, и продолжил, хитрым змием прищурив глаза. — В последнее время у нас с вами, мягко говоря... не заладилось. Хотим, от лица Комиссии и её подчинённых, принести свои искренние извинения и пойти навстречу вашему стойкому и, и...

Снизошедший до комплиментов рот пыжился выбрать слово поприличнее, но в разделе "добродетели" оказалось неприлично скудно.

— И богоговенному терпению! И очень хотим протянуть вам руку помощи в ваших стремлениях! Вы первый член экипажа крейсера новой модели, «Надежды», который узнал об этом, и который послезавтра в составе команды из двенадцати человек, что больше на одного члена экипажа, чем в прошлый раз, отправляется на Марс! До свидания!

Клэрк остался один в тускло освещённом коридоре, окружённый эхом удаляющихся шагов, и по ощущениям, прости Отец, его словно в дерьме измазали, хотя известие во всех смыслах было радостное и отдавало привкусом исполнившихся надежд.

Погрузившись в раздумья о предстоящем полёте он сжал холодный крест на побледневшей шее.

Экипаж состоял из выдающихся космонавтов: четыре пилота, два медика, которым не раз доводилось отвоёвывать жизни на поле боя, один ботаник-натуралист-зоолог-геолог-археолог, три механика, и капитан, противник всякой веры, а значит — и Бориса. Он верил только в силу оружия и внушаемого его широкой фигурой ужаса, на завтрак и на душу принимал крепкое, на ужин — устраивал спортивные марафоны, а в перерывах между делом строил экипаж и не упускал возможности напомнить, и часто — наглядно показать, как правильно и быстро привести оружие в действие, и так же часто, даже более усердно, втаптывал чувства Клэрка в грязь. Сопоставив повадки и привычки наспех собранной команды Борис пришёл к принеприятнейшему выводу: все, кроме него, когда-то служили. Клэрк не стал наводить справки, расспрашивать несловоохотливых коллег о масштабах приобретённого опыта; дрожащего внутреннего голоса, предвещающего что-то зловещее было достаточно. О своём месте в предстоящем испытании Клэрк не задумывался.

Значит, Ему так угодно.

И он принимает это.

Закрывшись на обеденный час в каюте, Борис, поддавшись неконтролируемой панике, в простонародье истерике, беспрерывно молился в надежде избежать "боевого крещения".

Да, он не впервые слышал о команде «Луча», сбросившей с себя земные обязательства и, по слухам, теперь бороздившей просторы Галактики в попытке разорвать все контакты с Землёй, но сердцем сопротивлялся: Космос не походил на пространство для бунтов. Клэрк заподозрил, что члены предыдущего экипажа, упаси Отец, конечно, но, вероятнее всего, погибли, ведь не могло же одиннадцать человек разом отречься от прекрасной жизни: родителей, жён, мужей, детей.

Хотя... кто их знает, этих... этих дерзких атеистов.

— Последнее собрание, — провозгласил капитан. Тот самый, что постоянно задевал чувства Бориса самыми безобидными, забавными даже, для окружающих, способами.

— Моисей.

Борис отстранился от маленького иллюминатора кухонной зоны.

— На правах важного ключевого элемента...

Ну вот, вздохнул Борис, издевки снова начинаются. С позывным "Моисей" он свыкся ещё в первый месяц.

— Покидаешь борт последним и внимательно, внимательно, — он сверкнул глазами, а может, то отразился свет звезды; такой близкой, но далёкой. И в этом блеске не оказалось ничего издевательского. Капитан был серьёзен. — Следишь за обстановкой в тыле. Чтобы ни одна марсианская тварь не прошла.

Экипаж застыл. Обменялся многозначительными взглядами между собой, избегая глаз Бориса.

— Просто держи оружие крепче, — смягчился капитан, а спустя долгую, мучительную вакуумную тишину добавил:

— И святую воду. На всякий случай.

Все, кроме одного, засмеялись. Обстановка разрядилась и стала походить на привычную, ставшую за долгие однообразные месяцы вынужденного сосуществования родной.

Никто не утруждался смахнуть усмешку с сухих и искусанных от ночной тревоги губ, а Борис совсем разочаровался в своём рвении познать то, чему в священных писаниях внимания не уделяли.

Он впервые высказался, в мыслях, ёмко и крепко.

К чёрту Космос.

***

За крейсером следовало небольшое примитивное судно, выполняющее функцию радиоприёмника, ловившего и перенаправлявшего сигналы на Землю. Всё было чётко продуманно: если что-то произойдёт, или начнёт происходить, радиомаяк развернётся, чтобы доставить на Землю ценные записи о последних минутах жизни «Надежды».

Под куполом Станции разлились овации: «Надежда» приступила к снижению.

Сообщения с борта «Надежды» стали поступать реже, с помехами. Иногда слоги между словами были перемешаны, от предложения к предложению путались местами буквы и знаки препинания. Словно к средствам связи пустили ребёнка, только вчера освоившего букварь.

Станция приняла срочное решение: сменить траекторию полёта маяка. Критично приблизить его к поверхности Марса.

Операторы с затаённым страхом перед начальниками отчитались о невозможности связаться с маяком.

Последнее полученное сообщение от «Надежды» было странным.

***

Бескрайняя пустыня Марса встретила новоприбывших светом красной луны.

При спуске с крейсера Борис почувствовал поднимающееся давление и сопротивление планеты, и вместе с тем свободу от всего насущного, каким бы привлекательным оно не казалось всего несколько месяцев назад. Он подумал: наверное, примерно то же самое чувствуют старцы, достигшие просветления... На прощание Клэрк окинул взглядом красные отблески на крыле «Надежды»: им вновь овладело волнение, — он может коснуться недосягаемого пространства, Вселенной, самой загадочной и продуманной материи Бога.

Вооружённые до зубов пистолетами, бластерами, существование которых непосвящённому обывателю Земли оставалось неизвестным, специальными, разработанными для Марса, газовыми гранатами и одним кадилом (шутка капитана, подобревшего после живительного глотка настойки), члены экипажа, воровато оглядываясь, начали путь по Марсовым землям. Песок казался стеклянным, он и был — стекло, измельчённое силами незнакомой природы. Рядом, вокруг, над головой и под подошвами лежала проплешинами оранжевая пыль. Ни одного человекоподобного следа.

Они шли наугад, счёт времени потерялся: приборы сбоили, а определять время, да и направление по марсианским рельефам человечеству, наверное, только предстояло. Неожиданно на пути вырос лес некогда деревьев — из сухих и тонких, словно папье-маше в один слой, стволов с позолоченной корой и такими же, как песок, стеклянными, или похожими на стекло, редкими листьями.

— Пыль, — разочарованно поделился геолог. — Не золото.

По группе прошлась волна цоканий, плевков в скафандры и охов.

— Привал! — скомандовал капитан.

— Капитан, место, как будто, мёртвое...

— Ты, Борис, как всегда отличился, — капитан грозно посмотрел на него багровыми радужками, вобравшими в себя свет чужой луны и Бог знает чего ещё. — Зачитай стишки, если страшно. — Он указал на искорёженный пень возле себя.

— Но!.. — Но геолога следом отправили на пенёк.

Борис и геолог посмотрели друг на друга, но беззаботно просиживать казённые костюмы отказались и продолжили исследовать однообразную местность вокруг. Они предполагали, каждый из своих соображений и компетенций, что место, где гибнет всякая родная флора, а возможно и фауна, не есть хорошее пристанище для чужеземцев.

Экипаж обосновался в тени древесных призраков. Неестественная сонливость мгновенно приковала голову каждого космонавта к песку. Его частички зашевелились, оцарапав скафандры. Ветра не было.

Сон оказался пыткой.

Когда некоторым удалось разомкнуть глаза, их скафандры и тела уже обращались в тонкий позолоченный каркас, осыпающийся прозрачным песком на песок. Беспрерывный вой, выворачивающий слуховой аппарат, звучал внутри головы; и звучал наяву, а не во сне.

Первым сдался механик. Он содрал визор и неуклюжими пальцами в стеклянном песке, скованными перчатками, попытался заткнуть себе уши. Ещё двое повторили за ним и без чувств рассыпались следом за скафандрами. Борис и до сердечного криза перепуганный геолог попытались также заткнуть уши, но их ладони только панически измяли скафандры и фильтрующие клапаны; эта глупость защитила их от мгновенной смерти. Прильнув к красному, и золотому, и прозрачному, и стеклянному песку, который, не сговариваясь, считали ядовитым, они, подобно мёртвым, лежали, пока невыносимый писк не осел на землю с новым слоем золотой пыли.

Геолог оправился от потрясения, только чтобы ткнуть Бориса под ребра, прекращая бесполезное и раздражающее бормотание псалмов себе под ухо, и закрыл глаза. Толчок отрезвил: Борис подавился заключительным "аминь" и поднял голову над песком. Агонизирующий товарищ сложенными в молитвенном жесте руками просил молчать. Привычная для него, да и любого из их мёртвой компании, просьба. Следующая картина в стремящейся к завершению жизни, Борису предстала необычайной и сверхъестественной. Марсово Откровение паралитически поразило его.

— Святые ангелы... — выдохнул он.

— Боже правый... — Геолог перекатился на спину. — Вот они какие, — кривая усмешка застыла на его бардовых губах. — Марсианские твари. — Вслед за мыслью он рассыпался на частицы. Незримая сила отождествила его ненависть с пылью.

Существа, отдалённо напоминающие анатомией человека, устремили яркие жёлтые глаза в их сторону и плавно, словно дикие кошки, подбирались к ним: к Борису и горстке оранжевой пыли. Раздался выстрел, отстрочивший неминуемое. Капитан попытался и Борис стал единственным человеком на планете Марс. Он не успел ни обрадоваться, ни испугаться, потому что уже был как полный сосуд, лишняя капля в который непременно станет причиной изменения поверхностного натяжения.

Их было пятеро. У них огромные уши, как крылья летучих мышей, крупные ступни и ладони и на первый взгляд хрупкие, обтянутые то ли тканью, то ли кожей, длинные кости. В их конечностях мерцали изящных форм устройства, так похожие на припрятанное за спиной Клэрка, между кислородным резервуаром и скафандром, оружие.

Борис осторожно приподнялся, оторвав торс от земли, и переместил вес тела на колени. Он медленно потянулся рукой за спину, не отрывая глаз от пришельцев. Нет, это он — пришелец, незваный гость, враг.

Между Борисом и Марсианами дышала пустыня, и друг для друга они казались крошечными несуразными существами. Их глаза сверкали жёлтыми далёкими звёздами, а глаза Бориса слезились и краснели, становились похожими на Марс, на тот Марс, который изображали на агитационных брошюрах.

Марсиане не моргали, медленно проплывая над красно-золотыми дюнами, невесомо касаясь тонкими вуалями одеяний песка; Борис молился.

Один из них выплыл вперёд. Он протянул руки.

Борис ощутил как вместе с этим жестом и последней молитвенной строфой враждебность Марса рассеивается. Может быть, то было видение, опасное заблуждение, но он безропотно разомкнул свои ладони и передал Марсианину наручные часы с ликом святого на циферблате. Он снял их ещё на палубе «Надежды», но так и не смог с ними расстаться. Изображение под застывшими стрелками было единственной связующей нитью между его измученным долгим ожиданием и сегодняшним потрясением разумом и светлой верой в благой замысел Всевышнего.

Его часы передавали из рук в руки. На некоторое время они представили собой интерес более значимый, чем настоящий землянин.

— Бог ты мой... — только и смог выговорить Борис сухими губами, когда ощутил, что жёлтые глаза не смотрят на него, — они читают. Его мысли, его чувства, его восприятие, его знания. Догадаться было легко: Марсианин долго не отводил глазниц, крупные ветвистые вены на его шее дрожали и сокращались подобно связкам, когда гортань готовится извлечь звук; а потом он сделал шаг назад, посмотрел на товарищей, и посмотрел по-другому, не как на него, человека, на красные дюны, поднял глаза к марсианскому небу, к ярким звёздам и неумело проговорил, вербально связывая приобретённое знание с увиденным:

— Марс...

— Марс! — радостно подхватил Борис и закашлял.

Марсиане вытянулись по струнке и неестественно застыли. Их главный, только что извлёкший из собственного тела чужеродное звучание: пустое, но значимое для гостя напротив, снова поймал взгляд Бориса и Борис именно в этот момент имел неосторожность задаться вопросом о предназначении своего оружия. Он представил как укладывает этих монстров, именно монстров, в один ряд и поспешно возвращается на борт «Надежды». Он твёрдо верил в своё возвращение на Землю. Человеком, который всё расскажет, станет он — Борис Клэрк.

Как жаль, что только сейчас он по-настоящему понял, что ему стоило остаться на Земле. На Земле он, — будь капитан, этот черт, не ладен, — действительно нужен, а здесь едва ли знали такое Слово, как "Бог".

— Бог... — снова подражал марсианин.

— Да, Бог! — подтвердил Борис и вскинул руки к небу. И побежал. — Бог есть! И, видимо, Ему так угодно! Вы — угодны! — Он ужаснулся речам своим, непростительно дерзким: он сомневался в Его замыслах.

При увеличивающейся дистанции марсианин всё равно отпрянул от Клэрка, словно тот стоял намного ближе, и жестом показал остальным не покидать места. Сам он продолжил тщательно ловить каждый тон и звук. Кивая в такт повторяющемуся от бормотания к бормотанию спустя несколько вдохов-выдохов "аминь", чувство за чувством, мысль за образом, он начал осмысливать. Для познания точного марсианин скопировал позу — уткнулся коленными суставами в песок и поднёс руки к лицу; и попеременно смотрел то в тёмно-алое небо, то на притихшего вдалеке Бориса.

Другие марсиане снова заинтересовались часами. Обнаружив как беспокойно движется стрелка по кругу, они крутили их в ладонях, передавали друг другу, пробовали на зуб, рассматривали в свете луны, приближали к глазам, отдаляли. В конце концов им наскучило и всё внимание они обратили к запотевшему и помятому окошку на голове пришельца. Главный марсианин взглянул на них лишь раз и они передали ему часы так, как передавали бы друг другу люди новорожденного младенца. Этот образ они познали в его хаотичных мыслях.

Борис пылко взывал к небу заученными стихами, представлял Землю, и рассвет, который, наверное, ещё даже не занялся над родной Станцией, как он стоит здесь, в красном мраке чужой планеты и тщетно взывает к чужому Богу, своей, но чуждой для него, молитвой; как поодаль от него замерли марсиане, как позволяют они себе ворочать мысли в его голове, потому что нет здесь никакого бога, иначе бы они понимали, что вспарывать чью-либо душу, без права и разрешения — противоестественно. Так же неправильно, как он здесь и сейчас коленями в стеклянном песке, который уже просочился в полые части повреждённого скафандра.

Сколько бы он не объяснял, сколько бы не прибегал к речи молитвенной, или же бранной, марсиане только слушали. Слушали пока он бежал сквозь мёртвый лес к «Надежде». Слушали как он блуждал между оранжевых дюн и смотрели, смотрели, смотрели безмолвные и неживые, обожжённые, закалённые адским солнцем враждебного Марса, смотрели, наблюдали его, отказавшись от возможности разобраться в потоке нестройного сознания; потому что эхом невыносимой боли оно отдавалось в их хрупких телесах. Они поняли достаточно, чтобы представить далёкую Землю, и, единогласно поразмыслив, настигли человека у его корабля.

Борис бессильно уткнулся лбом в песок и зажмурился. Рядом что-то опустили.

То были часы, обращённые святым ликом к его лицу. Они сжалились над его запутанным, противоречивым, сложносочинённым чувством.

В три часа тридцать четыре минуты он превратился в космическую пыль.

***

Экипаж забыл о Марсе раньше, чем Станция вспомнила о возможности задействовать другие спутники для передачи сигналов.

В пять часов семнадцать минут, на рассвете, Космодром ещё продолжал получать странные послания с борта «Надежды».

В четыре тридцать пять после полудня пришло последнее, наиболее осознанное сообщение: