«И было утро».
Сначала люди остались без денег. Так уж вышло. Кто-то из журналистов даже пошутил по этому поводу, что все мы теперь стали марксистами поневоле.
Позже, восстанавливая события того злополучного дня, разные учёные и эксперты будут любить ссылаться на магнитную бурю, которую вызвала сверхмощная вспышка на солнце. Вспышка вывела из строя спутники, энергосистему, дата-центры, серверы, а, стало быть, и электронную платёжную систему.
Люди по всему миру ринулись в банки снимать наличку. Не удивительно, что банковская система рухнула в считанные дни.
Человечество вернулось к продовольственным талонам. Временно, конечно же, как утверждали правительства.
Удивительным остаётся то, что, несмотря на катастрофический кризис, остатков мощностей с лихвой хватало на то, чтобы СМИ регулярно публиковали мнения экспертов. И на то, чтобы эти публикации смогли прочесть читатели.
Событие произошло в десять пятьдесят семь по московскому времени или без трёх минут четыре по Вашингтону. Но поскольку первым растиражировал информацию о катастрофе британский таблоид «The Sun», то в обиход это событие вошло, как «Семь пятьдесят семь по Гринвичу». Или просто — «Семь пятьдесят семь».
Затем от людей ушли собаки. Все, разом, внезапно и безвозвратно. От беспородных мухтаров, до сверхдорогих тибетских мастиффов. От карманных чихуахуа, до огромных немецких догов.
Те из собак, а таких оказалось на удивление много, кому удавалось вырваться, бежали вон из городов и сёл, вон от человека. Многие из них гибли по пути — от старости, от младости, от препятствий, неприспособленности к дикой природе или панических выстрелов ничего не понимающих людей. Кому удалось выжить, превращались в тех, кем они и были когда-то изначально — в диких хищников.
Цепные псы и собаки в вольерах, ломая зубы, пытались перегрызть цепи, прутья и сетку. Те, кому не удавалось вырваться — из квартир, домов, вольеров или цепей, — умирали. «Остановилось сердце», — сухо констатировали ветеринарные патоморфологи. Но читатели новостей хотели получить не ответ на вопрос: «Как?», а ответ на вопрос: «Почему?».
И ответы на последний вопрос переполнили публикации и радиоэфиры. Ответить пытались все: кинологи, зоологи, психологи, физики, философы, астрономы, представители религиозных направлений и представители властей…
Но толку от их ответов было чуть. Удалось только сойтись на том, что природа «Собачьего исхода» или «Собачьих семи пятидесяти семи» заключалась в том же, в чём и разрушение финансовой системы — в сверхмощной солнечной вспышке.
А потом появились автоматы.
***
«И был день».
Я шёл в сопровождении вооружённых людей, но чувствовал себя голым и беззащитным.
Дверь, в, наскоро возведённом из металлических квадратных труб и обшитом профлистом, заборе, со скрипом открылась. На нас уставились ещё более обмундированные, чем те, с кем я шёл, люди. Мои сопровождающие предъявили «корочки», на меня же охрана не обратила никакого внимания.
Я вошёл, сопровождающие остались.
Я помнил этот магазин с неоригинальным названием: «Продукты». Раньше часто здесь отоваривался.
У входа в помещение меня поприветствовал мой руководитель. Его сухощавая старческая фигура в деловом костюме выглядела нелепо, среди обмундированных, кровь с молоком, бойцов.
Он пожелал мне удачи и пожал мою ладонь своей узкой, сухой, старческой ладонью.
Всё было обговорено уже многократно и дальнейших инструкций или напутствий со стороны руководителя уже не требовалось. Равно как и мотивационных фраз. В конце концов, я сам вызвался добровольцем, никто меня силком не тащил.
Автомат находился в конце коридора магазина. Тридцать два шага от входа, как мне сказали во время инструктажа. Длинный коридор у этого магазина.
Я повернул от входа налево и пошёл по коридору. Пахло пылью, чем-то скисшим и, почему-то, лимонадом. На одной из ламинированных, засыпанных какой-то крошкой, полок одиноко лежало начавшее морщиться яблоко. По нему ползала серо-зелёная гусеница. Раньше я думал, что гусениц в начале осени встретить уже нельзя. Или это какая-то особенная, сентябрьская гусеница?
Я смотрел на неё, а она, как мне показалось, смотрела на меня. В чём-то мы были похожи. Гусеница ползала по последнему яблоку, находившемуся в этом магазине, и делала вид, что всё у неё в порядке. А я шёл к малоизученной штуковине и тоже делал вид, что у меня всё в порядке.
На кафельном полу лежали обёртки, луковая шелуха и змеилась тонкая мучная дорожка.
Десять шагов.
Полки магазина были пусты. Не было также терминалов, электронных весов, сканеров и банковских автоматов. Предыдущему владельцу предложили перебраться на более интересные площади в центре города. Предложение само по себе было выгодным, а с учётом того, что за спиной предлагающего стояли вооружённые люди, результат был очевиден.
Пятнадцать шагов.
В конце коридора, под светом люминесцентных ламп, виднелся чёрный ящик автомата.
Эти автоматы появились одновременно в разных городах разных стран. Волгоград, Даллас, Чунцин, Джайпур, Севастополь, Тегеран, Фукуока, Атланта. Восемь городов, находящиеся в шести странах.
Как появились? В тех местах, где ещё остался доступ к интернету, можно было найти видеоролики с магазинных камер. Вот обычный магазин, с прилавками и покупателями, гуляющими между ними. Затем секундная вспышка — и, там где его раньше не было, стоит чёрный, холодильникообразный ящик.
Восемь городов, шесть стран. По два приходились на Россию и США, по одному на Китай, Индию, Иран и Японию. Все города — фактические миллионники. Все города располагались в северной широте. Все были важными логистическими центрами и имели богатую политическую, военную или культурную историю. Кроме Далласа и Атланты все остальные находились в восточной долготе.
Вот и попробуй разбери логику распределения.
Было ещё множество других факторов, по которым можно было бы создать мнение о том, что объединило эти города для размещения в них, неизвестно кем, этих автоматов. Некоторые из этих городов были побратимами, все — узловыми финансовыми, культурными или логистическими центрами своих регионов.
Ревнители задавались вопросами о том, почему по два города приходилось на Россию и Америку и даже выстраивали конспиративные версии на счёт какого-то договорняка. А аналитики пытались найти любой фактор, объединяющий все эти города в какую-то систему, которую можно было бы понять.
Да, человеку не хватало понимания. Ясно было только то, что «семь пятьдесят семь», «собачий исход» и автоматы как-то связаны. Связаны множеством пересечений, — временных, пространственных, смысловых. Но обобщить совокупность этих пересечений одной мыслью, одним понятным предложением, одним выводом, пока не удавалось. И если эту связь точно, без экивоков, не удаётся установить человеку, так может и не человеческих рук это дело? Сами собой напрашивались два предположения: о инопланетянах и о рождении сильного искусственного интеллекта. Уж не дело ли рук кого-то из этой двоицы все эти происшествия? А что ещё можно было предположить? Вмешательство божественного промысла? Или вмешательство кого-то, из геополитических противников, когда у них происходило всё то же самое?
Я остановился в двух шагах от автомата.
В нескольких метрах впереди меня из-под «Армстронга» светили энергосберегающие лампы. В их свете моё отражение на маслянисто-чёрной поверхности автомата выглядело странно, хотя вряд ли виной тому были источники освещения.
Отражение на поверхности, будто, разбивалось на пиксели и имело свою глубину, как в современных видеоиграх. Понимаешь, что изображение нарисовано, но смиряешься и соглашаешься признавать его настоящим. А как иначе играть?
На меня с отражения автомата смотрел безликий человек. Среднего роста, среднего телосложения, с усреднёнными, размытыми чертами лица. Усреднённый и незаметный.
Не понятно было, откуда такая обезличенность? То ли дело в отражаемой поверхности, ли в моей внешности. А может так в стенках автомата и должен был отражаться типичный аналитик не типичных государственных служб?
На верхней четверти двухметрового чёрного ящика, размашистым золотистым шрифтом было выведено: «Berkolf vending machine». «Торговый автомат Беркольфа». Всё бы ничего, вот только нет таких зарегистрированных торговых автоматов на нашей планете. Да и вообще, кроме трёх найденных Беркольфов, не было больше никаких торговых компаний. И с торговыми автоматами они не имели ничего общего.
Внимание русских устремилось к американцам, надпись-то, по английски. Внимание американцев — к русским — а ну как провокация. Внимание обеих сверхдержав было перенаправлено к китайцам, но и те оказались не при чём.
Вообще удивительно, насколько слаженно, даже закоренелые враги, могут действовать перед лицом общей опасности. Да и сотрудничество спецслужб многие недооценивают. Да, мы конкурируем и даже воюем. Но нередко, чтобы не случилось глобального армагеддона, мы сотрудничаем. Если вы изучали теорию игр, то вы, наверняка, поймёте почему.
Казалось бы, было логичным ожидать полного делегирования контроля в руки спецслужб всей ситуации с автоматами в России, Китае и Иране. В США, Индии и в Японии должны были бы привлечь для изучения ситуации специально созданные чрезвычайные комитеты на базе конгрессов и японского парламента.
Но все единогласно, не сговариваясь, положились на спецслужбы.
Пониже размашистой золотистой надписи, примерно на уровне груди взрослого человека, находилась ниша с автоматически открывающейся дверцей. Правее неё — красная прорезиненная кнопка.
И всё. Чёрный маслянистый шкаф с золотистой надписью, нишей для товара и кнопкой.
Кто бы не создавал этот автомат, он явно воодушевлялся принципами минимализма.
Я присел. Автомат висел сантиметрах в пятнадцати над уровнем кафельного пола. По какому-то наитию, я протянул руку под его дно и поводил ей из стороны в сторону. Не знаю, чего я добивался: нащупать какую-нибудь опору, на которой стоит автомат или почувствовать сопротивление воздуха? Я потрогал дно ящика. Оно было таким же гладким и закруглённым по краям, как и стенки. Ни саморезов, ни клёпок, ни вальца, соединяющих металл к металлу. Ни швов, требующих соединения. Будто всю эту штуковину напечатали на 3d-принтере.
Я встал и подумал о том, что я ведь, наверняка, далеко не первый, кто всматривается в отражение этого автомата и пытается нащупать руками то, за счёт чего этот ящик парит над землёй. Интересно, а что ещё могли делать все исследователи до меня?
Если он парит, то его можно сдвинуть с места, как застывший в небе воздушный шарик?
Я знал, что нельзя и всё-таки попробовал. Одно дело знать, а другое — попробовать самому.
Я навалился всем телом, как борец, который на тренировке пытается сдвинуть стену. Металл был тёплым и прочным, он не прогибался под давлением. Конечно же, автомат не сдвинулся ни на миллиметр.
Что ещё можно сделать? Разве что пнуть его, как пинают колесо поломавшегося автомобиля те, кто не знает, как его починить.
Я знал, что автоматы Беркольфа пытались вытащить из магазинов, в которых они появлялись, тягачами и кранами. Их пытались вскрыть всеми видами резаков и просвечивали всеми доступными типами излучения. Но автоматы, словно издеваясь над человеком, не подавались ни на одно воздействие.
Я нажал кнопку наушника.
— Семён Николаевич, выйдите на связь.
— На связи, — голос руководителя раздался, будто, из другого города, хоть он и находился менее, чем в полусотне метров от меня.
— Фиксирую время.
— Принял.
Я посмотрел на наручные часы и запомнил время.
Всё, теперь я стал парией, изгоем. По крайней мере, на время работы с товаром. Со мной никому нельзя вступать в контакт. Отчасти это диктовалось необходимостью безопасности — если кролик захотел стать подопытным по изучению потенциально ядовитых веществ, зачем же подвергать опасности остальной выводок кроликов?
Отчасти — чистотой эксперимента.
Но главное — так называемой, пятой аксиомой Беркольфа.
Я достал из правого кармана штанов одноразовые резиновые перчатки, натянул их на ладони и нажал на красную кнопку автомата.
Внутри что-то зажужжало и дверца приёмника поползла вверх.
Из левого кармана я вынул тонкий пакет, извлёк из ниши автомата картонную коробку и запаковал её в полиэтилен.
***
«И был вечер».
Ситуационную комнату и всё её окружение, в нашей конторе, давно было принято называть «Коконом». Кто, когда и почему ввёл это название, не столь важно — название прижилось. Если предположить, что это было связано с удобством пребывания там сотрудников, то негласное название было очень удачным.
Я находился не в самой комнате, а, если так можно выразиться, в её предбаннике. В месте, где можно обсудить предварительные вопросы, где доброжелательная секретарша принесёт тебе, не задавая ненужных вопросов, напитки.
Но ни доброжелательной секретарши, ни кого-либо ещё, кроме меня, сейчас здесь не было.
Это была уютная каморка. Газовая плита, холодильник, туалет и душевая. Над плитой шкафчики, из которых раздавались запахи чая, кофе и какой-то выпечки.
Не знаю, как чувствует себя куколка, превращающаяся в бабочку, но мне в «Коконе» было очень комфортно.
Я установил видеокамеру на треногу, подкрутил фиксаторы, отрегулировал видоискатель и снова уселся за стол.
Затем ещё какое-то время подкручивал фиксаторы на шлеме энцефалографа и проверял, не отлепились ли резиновые присоски от кожи. И нажал на пульте кнопку «Запись».
— Неледин Игорь Петрович. Восьмое октября, — я посмотрел на наручные часы, — пятнадцать часов двадцать восемь минут.
Я закрыл на секунду глаза, установил внутренний таймер на четверть часа и подвинул чуть ближе к себе ящик на колёсиках. Достал из него канцелярский нож, выдвинул лезвие, положил перед собой на стол. Затем взял одноразовые перчатки и натянул на ладони.
— Данный товар, — я придвинул к себе пакет и стал вынимать из него коробку, — получен из автомата Беркольфа, по адресу Некрасова девятнадцать, в четырнадцать двадцать одну.
Данные — любые, временные или географические — всегда могут оказаться полезными для дальнейшего анализа.
Я извлёк товар из пакета. На вид — обычная упаковочная картонная коробка, проклеенная поверх крышек скотчем. Ножом я аккуратно прорезал клейкую ленту, раскрыл крышки и извлёк товар.
— На первый взгляд обычная шахматная доска, — сказал я, крутя чёрно-белый футляр перед камерой, — посмотрим, что внутри.
Я отодвинул подальше от себя, чтобы не мешала, картонную коробку. Её потом будут изучать, чуть ли не по атомам, аналитики. Состав картона и скотча, возможное наличие отпечатков на поверхности…
— Внутри стандартные пластиковые чёрно-белые фигуры с войлочной подкладкой на основании. Размер шахматной клетки примерно пять на пять, что соответствует стандартам турнирной доски.
Я попытался вспомнить, что ещё знаю о шахматных стандартах. Выставил фигуры на стол, перевернул доску, на белую клетку, около центра поля, поставил четыре пешки — две белых и две чёрных. Разумеется, они не поместились в одной клетке, да этого и не требовалось. Я потрогал каждую из них за её шарообразное навершие. Все они стояли устойчиво.
— Тест четырёх пешек доска прошла успешно. Теперь посмотрим, что изменится после расстановки фигур.
В том, что что-то изменится, я не сомневался. В Далласе, например, автомат выдал, на первый взгляд стандартный, кубик Рубика. Когда исследователь стал его собирать, игрушка распалась под его руками и перед ним повисли в воздухе все двадцать семь составных кубика изначальной фигуры. Разумеется, никаких трёхмерных крестовин, удерживавших элементы кубика, между парящими в воздухе фигурами не оказалось.
Каждый из двадцати семи кубиков вращался вокруг своей оси, но вращения их были не синхронны. Когда один кубик поворачивался к исследователю красной стороной, его соседи демонстрировали синий, зелёный, жёлтый, белый и оранжевый цвета. А раз в двадцать четыре секунды цвета кубиков менялись на соседние.
При этом можно было поворачивать кубики, можно было менять их местами. Можно было даже извлечь из воздуха любую фигуру и положить себе на ладонь — вращаться от этого она не переставала. Единственное, чего нельзя было сделать, так это за отведённый срок в двадцать четыре секунды повернуть каждый кубик так, чтобы в итоге получилась целостная фигура с полярными, по стандарту, сторонами.
Позже, математики вычислили какой-то алгоритм того, как это можно было сделать. Но это было позже, когда поезд уже уехал.
Я повернул доску к себе начальными горизонталями и стал расставлять чёрные фигуры противника на дальней стороне поля.
В процессе исследования автоматов и продуктов, которые они выдавали, родились, так называемые, семь аксиом Беркольфа.
1. Автоматы выдают в виде товара только игры, распространённые на Земле.
2. Если одна и та же игра выдаётся автоматом повторно (вне зависимости от места нахождения автомата), правила игры в ней меняются.
3. Один и тот же автомат может, предположительно, неограниченное количество раз выдавать товары разным людям. Но одному человеку только один товар.
4. Если товар в одном автомате получен несколькими людьми одновременно, он не «работает».
5. Если при вскрытии товара участвует кто-то, кроме его получателя, товар не «работает».
6. На игру с товаром из автомата получателю даётся только одна попытка. Как только он, по своему желанию, заканчивает игру, игра перестаёт «работать».
7. В случае выигрыша в игре, у победителя происходят психофизиологические изменения.
Я стал расставлять белые фигуры.
Фраза о том, что игра не работает, означала, что, скажем, нарды превращались в обычные нарды из магазина, без каких-то дополнительных опций, предоставленных автоматом.
Конечно же, изучение игр, работающих на неизвестных нам физических, а иногда и логических, принципах, могло бы стать огромным трамплином для нашей науки.
А ещё не менее очевидной была опасность, таившаяся в седьмой аксиоме. Изменения победителей игр были едва уловимыми, на самой грани погрешности приборов. Но они были, и кто мог дать гарантию того, что мы не запускаем к себе троянского коня?
Именно по этой причине к автоматам подпускали только тщательно проверенных и надёжных людей. Ко всем автоматам, в восьми городах шести стран.
Когда я установил последнюю белую пешку, поле изменилось. Над доской возникла трёхмерная сетка из тонких белых лучей, в семь дополнительных клеток в высоту. Каждая ячейка представляла собой куб, ограниченный по контуру световыми линиями. Так, если у нас было изначально шестьдесят четыре клетки, умножаем на восемь…
— После того, как фигуры были расставлены, — обратился я к камере, — включилась некая программа, добавившая новое пространственное измерение. Если раньше мы имели только вертикали и горизонтали, то теперь появились ещё, ну, скажем, глубинари. Итого, мы имеем игровое поле в пятьсот двенадцать клеток.
Я снял с правой руки перчатку, протянул её в центр поля сквозь светящиеся линии, затем убрал и снова надел перчатку.
— Лучи нового поля при соприкосновении с кожей не вызывают никаких ощущений. При этом ни одна из светящихся клеток не исчезает. Можно сделать вывод о том, что подсвечивание не производится снизу, из шахматной доски, а значит принцип возникновения и работы лучей не ясен.
Теперь к новым правилам. Вроде бы пока всё понятно. Раз появилась новая пространственная ось — глубинари, — значит, фигуры можно перемещать и вверх. Но останутся ли они там висеть, после того, как сделать ход вверх? А ещё неплохо бы продумать, как тут вообще играть?
Я закрыл глаза, потёр веки неприятно ёрзающим по коже латексом перчаток. Внезапно, нестерпимо зачесался затылок — может быть от выступившего пота?
Прижав шлем максимально плотно к голове, я аккуратно подвигал им из стороны в сторону, чтобы не сорвать присоски. Как ни странно, это помогло.
Мысль о обдумывании новых правил внезапно переметнулась на то, чего неизвестные создатели автоматов вообще добиваются от человечества. Одной из рабочих версий, которую разделяли многие аналитики, была версия о отборе собственных агентов. Человек играет, выигрывает, то есть победа в игре удовлетворяет некие принципы, заложенные для отбора. А потом едва заметно изменяется на уровне процессов мозговой деятельности.
Да, ни один из победителей не изменился в поведении, в мотивации познавать автоматы на благо своей страны, на благо человечества, если угодно. Но кто знает, что с ними произойдёт дальше?
Победителей исследовали долго и пристрастно. Расширять количество победителей для властей было риском. Но ещё это был шанс — шанс понять для себя что-то новое и важное. Так и балансировали — осторожно, как эквилибристы — между риском и шансом.
Спрашивается, если я знал обо всём этом, зачем я пошёл добровольцем?
Я взял пешку с е2, передвинул на е4 и поднял на две клетки вверх. Отпустил фигуру, та осталась висеть в воздухе. Светящаяся ячейка куба, в которой осталась пешка, на секунду осветилась зелёным, словно программа приняла мой ход.
Сам не знаю зачем, я нагнул голову, пытаясь посмотреть на висящую фигуру снизу. Может быть для того, чтобы удостовериться в том, что её ничто не держит?
Зачем я пошёл добровольцем? Найти приключений на пятую точку? Стать исследователем на деле, а не на чужом собранном материале? Получить резкое продвижение по карьерной лестнице, которое обещало начальство?
Скорее всего, всё сразу. Но ещё из-за скуки. Когда ты работаешь на спецслужбы, всё поначалу кажется крайне интересным. Ты соприкасаешься с тем, о чём обычный человек вряд ли когда-то узнает. Но потом ты привыкаешь и все твои действия постепенно приобретают монотонный характер. Дай такой-то числовой показатель, сравни две таких-то переменных при воздействии на них такого-то фактора, спрогнозируй такую-то ситуацию при возникновении событий A, B, C…
А тут, вот она, действительная тайна, которую ты можешь попытаться разрешить!
С d7 на d5 вышла и набросилась на меня чёрная пешка, также зависнув в двух клетках выше изначального поля.
Я решил не спешить отвечать. Из ящика на колёсиках я достал портативный магнитометр, включил его, просунул его жало в центр доски и поводил им из стороны в сторону, стараясь дотрагиваться до световых линий. Затем повернул экран магнитометра к камере.
— Прибор показал данные в сорок два микротесла, — продублировал я, на всякий случай, показатели магнитометра. Как это сопоставляется с магнитным полем Земли и какие из этого можно сделать выводы, о том пусть головы у аналитиков, просматривающих это видео, болят.
Моя пешка на е4 срубила пешку на d5. Над светящимся белым каркасом возник новый кубик, грани которого, были освещены красным светом. В эту новую клетку переместилась чёрная пешка.
С е7 на d5 выпрыгнула чёрная пешка и съела мою пешку.
Новый кубик с красными гранями над белым каркасом.
Стоп! Но так же не бывает! Не может пешка ходить как…
На d5 теперь стоял чёрный конь. Ещё два чёрных коня стояли на своих местах, между слонами и офицерами.
Ага, вот оно что!
— Не помню, кто предложил это название, — я прокашлялся, — мерцающие шахматы. Это когда фигура, которая делает ход, способна превратиться в любую другую фигуру. Итого, мы имеем мерцающие шахматы с дополнительной системой координат.
Руки в перчатках запотели и очень хотелось снять с кожи эту резину, а затем протереть руки. Я взял из ящика бумажные салфетки, снял перчатки, протёр ладони, подул на них и снова натянул на руки, на этот раз с трудом, мокрую резину.
В голове прозвучал будильник. Точнее не прозвучал, звука не было, просто внутри сработало напоминание. Я посмотрел на часы: пятнадцать сорок три. Неужели прошло только пятнадцать минут? Я снова обратился к камере.
— Тест номер один. Девяносто три, восемьдесят шесть, семьдесят девять, семьдесят два…
Первый тест был довольно простым. Нужно было от ста и от каждого последующего уменьшающегося числа отнимать семь. Тестов было много, каждый через пятнадцать минут после проведения последнего. Таким образом, я мог проверять адекватность своего восприятия мира. А ещё моё состояние потом будут под микроскопом изучать аналитики.
— … сорок четыре, тридцать семь, тридцать…
Потом мне предстоит самодиагностика адекватности эмоционального восприятия, проверка того, попал ли я под внешнее психологическое воздействие, анализ работы психических процессов и многое другое.
— …два, — закончил я, глубоко вздохнул и поставил внутренний таймер ещё на четверть часа.
Итак, конь на d5. А что если моя пешка с а2 превратится в слона и срубит чёрного коня? Но что для этого нужно? Программа сама поймёт по моему ходу, что это слон, или нужно об этом про себя проговорить? Может здесь стоит какой-нибудь считыватель мыслей? Такой ход ведь может сделать и ферзь!
Я проговорил про себя изменение фигуры и поставил её на d5. Тут же чёрная пешка с а7 перепрыгнула на d4 и на одну клетку, выше моего слона, завис чёрный ферзь. Хм, глупость или ловушка?
Кажется, я понемногу начинал улавливать суть этой игры. Две главные фигуры этой игры, конечно же, кроме короля, это королева и конь. Все остальные не в счёт.
Если я его срублю, то чёрные…
Когда я в последний раз во время этой партии посмотрел на часы, стрелки показывали без пяти минут два по полуночи.
Такого красивого мата я ещё не ставил за всю свою жизнь никому и никогда. Чёрный король был втиснут между своими защитниками, а с разных плоскостей его атаковали пять моих ферзей. К финальной сцене битвы со всех сторон змеились чёрно-белые застывшие молнии других фигур. С кубиков, имеющих красные грани, с высоты небес, за развязкой боя молчаливо наблюдали павшие фигуры.
Чёрный король стоял в кубе с пульсирующим красным светом.
Радость от победы воспринималась какой-то частичкой — очень маленькой частичкой — моего сознания. Остальная его часть, как только почувствовала, что бороться больше не нужно, махнула на меня рукой и стала отрубаться. Мозг требовал отдыха. Немедленного.
Я улёгся прямо на доску, разбросав некоторые висящие в воздухе фигуры в стороны. Ничто меня больше не смущало: ни мокрые, в перчатках, руки, ни шлем энцефалографа, ни светящиеся линии полей, которые были то ли магнитными, то ли антигравитационными, ни то, насколько безопасно спать в неизученном силовом поле.
***
«И было новое утро».
Сон был долгим и крайне реалистичным.
Я всё ещё играл в шахматы. Король превращался в ферзя, ферзь в пешку, а пешка — снова в короля.
Внезапно силовое поле исчезло и фигуры, висевшие в воздухе, посыпались на доску. Я стал их поднимать. Нужно срочно, пока я ещё помнил места расположения, вернуть их на свои клетки. Но как? У меня всего две руки, с пятью пальцами на каждой.
«Можно просто приказать фигуре находиться там, куда ты её поставишь», — сказал мне кто-то чужой, но доброжелательный.
Я поставил пешку чуть выше доски. «Не падай», — сказал я и отпустил её. Пешка осталась висеть на месте.
Я поставил ещё одну фигуру, и ещё… Потом понял, что для того, чтобы продолжить игру, а не просто подвешивать фигуры над доской, мне нужна турнирная трёхмерная сетка в пятьсот двенадцать клеток. И я создал её.
Это было так просто! Оказывается, нужно просто сосредоточиться на предмете и поверить в то, что он действительно будет там, где ты пожелаешь. Главное полностью поверить, без полумер, без шанса отхода назад. Как ударить по деревянной доске — ударишь в полную силу и доска сломается пополам, позволишь себе немного сомнений и в последний миг сдержишь, из-за нерешительности, свой удар, и сломается твой кулак.
Меня накрыла тёплая волна блаженства. Это как научиться ездить на велосипеде или научиться плавать. Сначала ты ещё не веришь в то, что это не случайность, в то, что у тебя действительно получилось. А потом ты уже не понимаешь, почему у тебя это не получалось раньше. Ведь это так просто!
У фигур появились лица. Лица моих коллег, друзей, родных, врагов и недоброжелателей.
«Всмотрись в любого из них», — снова посоветовал мне невидимый незнакомец.
Я посмотрел на белую королеву. Любка Смирнова, давнишняя несостоявшаяся любовь. Чёрные брови, едва заметная полуулыбка, ямочки на щеках…
«…он нерешительный. Всё в нём хорошо, но как ему объяснить, что мужчина должен быть более решительным? Ведь он же должен меня завоевать, а не…».
Я резко отвёл от неё взгляд.
Стоп. Это было давно, это уже не актуально. И вообще, нужна новая игра.
«Так придумай новые правила, будь решительнее», — вновь посоветовал мне кто-то. И я стал придумывать новые правила…
Я открыл глаза, посмотрел на белый потолок, на капельницы и медицинские приборы возле своей койки, на иглу, воткнутую в моё предплечье под повязкой. И снова закрыл глаза.
Сон закончился, но осталось что-то вместо сна. Какие-то образы, какие-то смыслы, превращающиеся со временем от робких, едва оформившихся — дотронься и исчезнут, — в холодные, жёсткие, неоспоримые постулаты.
Через какое-то время («ты здесь уже неделю», — услужливо подсказал мне кто-то), я окончательно очнулся.
Возле меня стояла миловидная блондинка в белом халате и что-то записывала в блокнот.
Я откуда-то знал, что её звали Татьяна. Мать девушки болела раком, и это было главным переживанием девушки. Это переживание походило на скалу. Иногда она могла скрыться в тумане и тогда вместо неё появлялись отдельные камни, булыжники или валуны. У дочки насморк, приборы больного дают странные показатели, надо бы проконсультироваться, муж уезжает в длительную командировку…
А потом туман рассеивался и снова показывалась громада скалы.
Я хмыкнул про себя, внезапно поняв, насколько просто можно излечить рак. В голове возникли десятки вариантов борьбы с ним: от крайне незначительного изменения генов, до препарата, который любая домохозяйка состряпает за пять минут в кухонных условиях.
— Здравствуйте, как вы себя чувствуете? — улыбка у Татьяны оказалась такой же милой, как и она сама. Даже боль, засевшая в её глазах, не снижала её миловидности.
Поскольку из правой руки торчала игла, я поднял левую руку и покрутил в воздухе кистью, будто закручивал лампочку.
Девушка кивнула, снова ободряюще улыбнулась мне и вышла из палаты.
Итак, я выиграл. Стало быть, попал под пристальное наблюдение разных специалистов. Что они успели во мне выявить, пока я валялся в беспамятстве?
Я дотянулся мысленно до приборов. До тех, что стояли около меня сейчас и тех, которые меня исследовали, пока я был в отключке. Это было проще, чем я рассчитывал. Я считал показатели и проанализировал их.
Негусто.
Им удалось установить только усиление реактивности коры, заострение альфа-ритма и усиление функциональной ассиметрии в пользу левого полушария. С такой информацией они много не навоюют. Нет у них единого диагноза под эти симптомы. Да и анамнез далеко не полный.
Разве что только усиление реактивности коры могло их насторожить.
Я мысленно дотянулся до всех электронных устройств, находившихся поблизости, и незначительно исправил данные по активности моей коры. Также нужно было исправить все анализы этих результатов и все отправленные копии по интернету. След отправленных копий ещё змеился в цифровом пространстве и по нему было легко найти всех конечных получателей дубликатов и исправить данные у них.
Да, аналитические отчёты пишут аналитики, поэтому их память я тоже, чуть позже, едва-едва, но видоизменю.
Теперь всё должно было выглядеть в рамках допустимого уровня погрешности приборов. Это для того, чтобы не было особых опасений при направлении следующих кандидатов к автоматам.
Затем, я стал последовательно, шаг за шагом, структура за структурой, изучать свой организм на наличие изменений.
Да, на моё счастье, человечество ещё не научилось диагностировать динамические изменения в нейронных сетях. Или, скажем, модификацию ДНК. То-то они удивились бы!
Поскольку я всё ещё был подключён к множеству приборов, то не стоило давать коллегам возможности находить у меня новые аномалии.
Я экранировал повышенную межмозговую синхронизацию гамма и тета-ритмов, изобразил повышение таламической фильтрации. И вовремя.
Дверь в палату открылась и вошёл Семён Николаевич, руководитель аналитического отдела. Я мельком взглянул на окно. Только-только начинал сереть рассвет. Ночевал он здесь, что ли?
И тут я понял. Да, ночевал. И дневал. Равно, как и ещё четверо наших аналитиков, то есть половина команды. Половина аналитического отдела перебазировалась вместе с аппаратурой в госпиталь. Им выделили место для работы и места для проживания. И всё ради того, чтобы собрать как можно больше информации обо мне. Чтобы понять, насколько мне можно доверять.
Сам руководитель не склонен был разделять опасения начальства. Хоть во главе угла у него и стояла профессиональная осторожность, доверия ко мне он не потерял.
— Привет, Игорёк, — он присел на пластиковый стул у койки и аккуратно, будто стеклянного, похлопал меня по левому плечу. — Как ты?
Накануне вечером руководитель выпил виски. Односолодовый, дымный шотландский виски с тонами торфа, солёности и карамели. За последнюю неделю это был не первый раз. Пусть я и не был его лучшим аналитиком, но я был его сотрудником, за которого он переживал.
Я повторил жест закручивания лампочки, затем махнул рукой, хмыкнул носом и улыбнулся.
— Не можешь говорить? — спросил он и я кивнул.
Я действительно пока не мог, не умел разговаривать.
— А у тебя тут уютно, — Семён Николаевич нарочито, будто впервые видел эту палату, осмотрелся, — Надо будет как-нибудь и самому выкроить время и отдохнуть здесь недельку-другую.
Он сухо, старчески рассмеялся своей незамысловатой шутке, косясь на меня. Я снова улыбнулся и показал ему большой палец.
Он испытывал неловкость. Он знал, что меня нужно тщательно, со всех возможных сторон, прощупать. И он знал, что я об этом знаю, или, по крайней мере, догадываюсь. Не мог не догадываться — дураков у него в штате не водилось.
По человечески, ему было гадко, от того, что он делал. Но как у профессионала, у него не было другого выбора.
Ещё ему было гадко от вчерашнего виски, точнее от количества выпитого.
Я решил подбодрить руководителя, снова улыбнулся и показал ему большой палец.
Семён Николаевич рассказал мне о том, какой я молодец. О том, как за меня все переживали, какое большое дело я сделал, какие меня ожидают перспективы и как долго я ещё пробуду в госпитале.
Я кивал, улыбался, разводил руками и ещё множеством других жестов и мимики реагировал на его слова.
Действительно, у всех победителей игр Беркольфа, в первую неделю, после того, как они приходили в себя, наблюдались нарушения речи. Теперь я понимал почему. Нам нужно было время, для того, чтобы полностью осознать свою новую роль, перед тем, как заговорить.
Когда он закончил прелюдию и хотел уже попросить меня кивать или качать головой, в ответ на его вопросы, я приложил левую ладонь к своей щеке, закрыл глаза и изобразил мерное посапывание.
Руководитель дёрнулся и извинился. В нём снова возникло чувство вины передо мной.
Мы пока не были готовы к разговору. Ему нужно было окончательно избавиться от алкогольных паров, чтобы спокойно и холодно воспринять и поверить в ту ложь, которую я ему скажу. А мне нужно было убедительно состряпать эту самую ложь и поверить в неё самому, чтобы не выдать себя. Всё-таки я ещё оставался пока слишком человеком.
На прощание руководитель снова похлопал меня по плечу, а перед тем как выйти, погасил в палате свет.
Потом я долго лежал с открытыми глазами и смотрел в серость приближающегося утра. Точнее, не столько в серость, сколько внутрь себя. Тут было гораздо интереснее, чем снаружи.
По очереди, незримыми тенями, меня посещали Генри, Ченг, Ишаан и другие победители игр автомата Беркольфа. Все одиннадцать человек. Или правильнее назвать их неолюдьми?
Я был двенадцатым.
Ко мне дружелюбно приглядывались, как мог бы приглядываться и изучать особо ценный новый экземпляр какой-нибудь коллекционер. Вот только в этой ситуации все мы были и экземплярами и коллекционерами одновременно.
Приглядывался к ним и я. У меня были сотни вопросов. А у них были ответы. Много ответов.
И они, спокойно, не перебивая друг друга, стали мне беззвучно рассказывать.
Информация базировалась на фактах и на способах их интерпретации.
Допустим, наличие связи между «Семь пятьдесят семь» и «Собачьим исходом», было фактом. Нахождение на планете факторов, тормозящих дальнейшее развитие человечества, было фактом. То, что уничтожение финансовой системы и отлучение человека от собак были двумя сторонами одной медали, было, в лучшем случае, рабочей гипотезой.
А дальше шли уже интерпретации.
И деньги, и собаки взращивали в человеке неосознаваемый им инфантилизм — утверждал Ченг. Им неважно какой ты — хороший, плохой. Оба тебя полюбят и примут таким, какой ты есть. Главное, чтобы ты у них был. Как ребёнок, которого любят не за что-то конкретное, а просто за то, что он есть. Такую же безусловную любовь, взращивающую в нас инфантилизм, давали собаки и деньги.
Ему возражал Генри, который утверждал, что главное, это позиция раба или господина. Он приводил данные исследований о том, что чаще всего собак заводили себе моты и жмоты. А причина, как доказывал Генри, заключалась в том, что и те, и другие относились к деньгам, как к похвале или порицанию. И приняв на себя однажды эту роль, они с готовностью хвалили или наказывали собак, поскольку уже остро нуждались в дихотомии раб-господин.
Курош из Тегерана согласно кивал и не спорил. Но его аргумент состоял в том, что всё дело в контроле. Человек передал контроль над будущим финансовым инвестициям, а настоящее — собакам охранникам. И перепоручив контроль другим, человек утратил самого себя.
Харуто цветасто выражался, обозначая, что у нас отобрали костыли и поводырей, для того, чтобы посмотреть, сможем ли мы двигаться дальше без них. А автоматы Беркольфа — это одновременно сито, через которое просеивают неподходящих и укол, которого удостаиваются прошедшие отбор.
Светлана, как мне показалось, была самой критичной из всех. Она утверждала, что мы ничего толком пока не знаем о природе исхода денег и собак. Как именно мы дальше будем жить без первых и вторых, мы, опять же, пока не знаем. Временный ли это фактор, пока к власти не придём мы? Что мы будем вводить вместо денег или это тоже временная мера, пока денежные мешки не утратят окончательно свои привелегии? Вернём ли мы в будущем собак?
В голове появилась яркая картинка. Кажется, её мне отправил Курош.
Огромный космический корабль, принятый за опасно приблизившийся к Земле астероид, отправил на планету сложный информационный пакет данных. Тот самый пакет, который был принят за сверхмощную солнечную вспышку, зафиксированную в семь пятьдесят семь по Гринвичу.
Пакет запустил три последовательно исполняющихся протокола. Первые два устраняли основные препятствия для выхода цивилизации в космос. В нашем случае алгоритм решил, что таковыми являются собаки и деньги.
Третий протокол создавал на базе культурных и исторических особенностей планеты отборник для управленцев, которые будут двигать население к звёздам.
Самым рациональным вариантом, каким счёл для себя внеземной алгоритм, оказалось создание «Автоматов Беркольфа». Какие именно механизмы они включали, для того, чтобы нас инициировать — никто из нас не знал.
На подготовленную, очищенную от тормозящих факторов почву, внедрялись новые агенты. Пока нас было двенадцать и все мы были, в той или иной мере, представителями спецслужб. Пожалуй, это была уникальная ситуация, когда управление планетой медленно и незаметно должны были взять на себя представители специальных служб, понимающие, куда и как нужно двигаться, и наделённые особыми психическими способностями.
Корабль улетел и больше никогда не вернётся сюда. Они не собирались нас завоёвывать, да там и живых-то никого не было, на этом корабле. Просто автоматизированная программа по поиску потенциалов разума среди бесконечных звёзд.
При помощи своего информационного пакета, принятого за солнечную вспышку, они давали нам шанс двигаться дальше. Вырваться из мелких семейных дрязг, из-за которых мог, однажды, сгореть весь наш дом.
С их стороны это было похоже на кредит. «На тебе, мальчик, деньги, прекращай чистить дядям и тётям обувь и открой своё дело».
Да, это было похоже на кредит. Только возвращать его, никому, кроме самих себя, нам не было нужды.
Солнце чуть приподнялось над землёй, его ещё не было видно, но первые лучи уже пробивались сквозь ветви деревьев.
Из открытого окна в палату влетела ярко оранжевая бабочка, с чёрными и белыми пятнами на крыльях. Она немного попорхала по палате, а затем уселась ко мне на грудь и уставилась на меня.
Начиналось новое утро нового дня.