От чистого истока...

А. Решетов, "Тщеславие"

«Приветствую, Володя!

К каждому из нас на этом свете приходит однажды день, когда хочется объять всю жизнь, самое дорогое в ней и лучшее, как и нашу мечту – что, может вовсе и не суждено; но, что видишь, и о чём знаешь. К чему идёшь… Я верю в это.

Много лирики… вот так в начале. Воспоминаний много. Особенно ярко, а может и неожиданно вспомнилось мне наше детство. Любимые фильмы. Наши увлечения и идеи. А ты помнишь? Как блуждали мы по карьеру вблизи нашего двора, и искали трёхдюймовую трубу под кожух лазерной установки, что с таким упорством, с таким рвением, с такой верой и мечтой хотели построить. А главное, изобрести… До сих пор не знаю, почему именно трёхдюймовой, – по-моему, это был твой расчёт. Мы тогда не нашли её среди остального лома. Но ничего не забросили. И продолжили. Проектировали, не теряли времени, искали другие детали и элементы. Ты не забыл? …Как приволок мне отражатель – огромное параболическое зеркало, пользованное, но, так грамотно, по-взрослому тобой упакованное. И как возбуждали мы фотоны в газоразрядной лампе на списанном, бесхозном агрегате, доставшемся нам через родителей. Как же забавно это было… Я помню…

Мы создавали... Так воодушевлённо, с предвкушением чего-то грандиозного. Чего-то сродни власти, власти над миром …из кино и мультиков. А потом ты забежал ко мне с горящими глазами и свёрнутым флажком в руках, и сказал, что на этой, так сказать, «святыне», мы должны поклясться в вечной дружбе. И мы сделали это. И спрятали наше «свидетельство» под массивный бордюр, с уговором, что, если кто-то из нас нарушит наш обет, то другой это сакральное полотно уничтожит… Интересно, как сейчас чувствует себя этот флажок, не вымыл ли его дождь, не сгнил ли он за эти сорок почти лет?.. Мы так предусмотрительно, надёжно уложили его. С такой серьёзностью, почти фатальной… Безумные затеи, верность. Мы не утратили этого… Я благодарю тебя, мой друг. Благодарю за всё. А, главное, за то, что ты им был и остаёшься. Сегодня я могу тебе это сказать. Сегодня мой день. Сегодня наш день. Могу сказать… с нашим огнём, с бессменными страстями, с непокорённым в душах пылом. Сказать, мой дорогой. Но пока лишь это. Остальное – при встрече… Могу ли я к тебе приехать сегодня? – у меня отгулы. Я буду вечером, часам к семи. Ты живёшь ведь там же, в бывшем отцовском доме? На берегу реки, и вокруг никого… Роскошный выбор! Мой НИИ становится невыносим. Шаблонные установки, эти постные физиономии: озабоченные, раздражённые; или горделивые; и вечно в одной куче, где каждому есть дело только до себя... Творцы… учёная элита… Недотянувшие эгоисты, самовлюблённая братия. К ним пропадает всякий интерес, как и ко всем потугам в них. Так ты примешь меня? Есть большое дело…»

«Женя, доброе утро! Твоя интрига лишь добавляет восторга в то стечение обстоятельств, что выпало в этот день нам обоим… Да, обоим. Я не знаю и не могу знать, о чём говоришь мне ты, но и ты не догадаешься, что произошло у меня. Нет, не настораживайся, не пугайся, здесь всё замечательно, более того, теперь я совершенно свободен и в очень многих смыслах… Но это совсем не заставляет меня унывать! Однако, скажу твоими словами: «Остальное – при встрече»... Тронули твои воспоминания. Особенно, с флажком. Да, мы обязательно его проверим. Обязательно. И очень скоро. Бесконечно ценна для меня и благодарность. Прими взаимно. И спасибо за прекрасные к ней слова. Что до твоих неодобрений окружения… ну что сказать? Ты прав. Но это люди… Люди. Это мы. Безмерно рад, что ты приедешь. И никаких препятствий. И не думай об этом. У нас всегда будет возможность и для встреч, и для больших дел… Я жду тебя, родной. Ещё раз: рад».

Троегубов прибыл на место. Отпустил такси. Поднялся на террасу дома, постучал в дверь; она открылась сама собой. Стараясь быть учтивым, он несмело шагнул в дом. В коридоре и в комнате прямо горел свет. Неспешно и осторожно он на него пошёл. По обе руки располагались входы в комнаты. — Не робей, интеллигенция! – раздалось слева и позади. Он оглянулся. За открытой дверью, в комнате без освещения; в широком кресле сидел Владимир. Встал. Уверенной, полной энергии, телесного тонуса, походкой приблизился к Евгению. Искрящиеся взгляды… Друзья крепко обнялись. Володя предложил гардероб, Женя снял и повесил пальто. Горский опустил руку на плечо друга: — Пойдём. Они вошли в просторную, превосходно обставленную залу. По центру их дожидался большой накрытый стол. Евгений огляделся. — Сколько у тебя патентов? – сострил он. Друзья расхохотались. — Много. Но и у тебя не меньше, даже больше, – Владимир также посмотрел вокруг. – К тому же здесь не всё моё, ты знаешь… – налил в фужеры шампанского. Друзья выпили за встречу. — Да, помню твоего отца. Спокойный, властный, категоричный. Настоящий генерал. С ним нелегко было поладить. Смотрел на нас с подозрением… А где он сейчас? — В городе. Как и я, один. Навещаем друг друга. — …Мало-помалу есть движение… — А сам-то как? Последний брак выдерживаешь? Женя посмеялся: — Шути, шути… Не по больному… Взаимный смех.

— Хорошо, что не по больному… Вот и я расстался.

— Ты говорил… И чего им надо?.. – задумчиво спросил Евгений.

— Мне кажется, мы делаем их женщинами… Мы, такие, как мы. Б?льшими, мудрыми женщинами. И людьми, конечно. Нет? – посмотрел на собеседника. – Но это всё уже без нас. После нас они пойдут другой дорожкой… Хоть и молоды ещё.

Женя скромно глядел в бокал. Поднял глаза, чуть улыбнулся.

— Тем лучше для них.

— И для нас.

Владимир подсуетился:

— Много разговоров не о главном, – занял место за столом. – Но не сразу, не лишай предвкушения. Прошу...

— Благодарю.

Они сели на мягкие стулья; без слов, по-свойски наложили себе ужин, и наслаждались его свежестью и вкусом.

— Отменно… Кто же тебе готовит? Лебёдушка-служанка, что ли? – поинтересовался Женя.

— Да ну. Чтобы мы сбивали с толку здесь друг друга?

Смех.

— Всё сам?!

— Талантливый талантлив во всём…

Рассмеялись.

— Не будем путать грешное с праведным.

Опять веселье.

— У нас повод… ты забыл?

— Ну вот и суть… – Троегубов вытер платком уголки рта, запил шампанским. Остановился и собеседник. – Кто первый?

— Давай ты.

— Нужно пространство.

Горский вышел из-за стола. Подобрал саквояж Евгения, беглым взглядом оценил его и передал другу:

— Помня классиков?.. Правильно. И я такой же.

Они проследовали в другую комнату.

— Бильярдная? Давно увлёкся? – удивился Евгений.

— Хорошо думается. Играю сам с собой.

Они встали у стола напротив друг друга. Помолчали.

— Вспомни, что года три назад так навязчиво нас занимало, – начал Троегубов.

— …Сверхэкономичное горючее? – тихо, почти сразу ответил Горский, и задумался.

— А что так нерешительно?! Смелей, энтузиаст!

…Криво ухмыльнулся.

— Абсолютное топливо.

— Оно самое…

Володя с лёгкой и мечтательной усмешкой потупился. С некоторой серьёзностью посмотрел в сторону, затем в глаза собеседнику.

— И что? Ты с результатами?

Евгений покивал головой. Володя прошёлся вдоль стола туда и обратно.

— Для начала, ответь: конкретнее, – продолжил Женя, – какая задача изначально перед нами стояла?

— …Свести расход к испарению при минимальном диаметре горловины, – сформулировал Владимир.

— Золотая жила… не так ли? Заставить «прибор» работать на себя – стремительное фиаско и длинная цепь условий.

— Согласен.

— Позволю себе некоторый экскурс… Мы сошлись тогда на бензоле. На его потенциале и статичности. Но был нужен реагент, чтобы зажечь пары. И даже этого оказалось недостаточно. Требовался катализатор. Чтобы разогнать реакцию до мгновенной вспышки. И иметь природное происхождение, из той неисчерпаемой среды, что вокруг и в повседневности. А что это такое – только воздух. Кислород. Ничего конструктивного… Мы отложили на потом. И создали тот самый реагент как присадку к бензолу. И опробовали. Но между циклами требовалось время для накопления паров. И после их сгорания оставалась коагуляция, её давал реактив. И настолько вязкая, что забивался «прибор». Всё гасло, глохло и измазывалось, – он помолчал. – У меня есть присадка… Я синтезировал её, – пауза. – Мне удалось воспламенить бензол в его направленно летучем состоянии, и без подогрева, – он достал смартфон, включил и протянул собеседнику. – Здесь видео испытаний. Под ним все показания. Экономичность грубо – девяносто три и семь. Горение чистое.

Горский смотрел съёмку.

— По сути – это топливо запредельной мощности. Во много раз больше, чем у жидкого водорода. Не испаряя, можно применять в реактивной авиации. Но только в непилотируемой, цельнотитановой и с коренными доработками аэродинамики, – дополнил Троегубов.

— Но я у тебя не только с удачей… – продолжил он. – Ты и сам это понял. Впереди большая работа, гораздо серьёзней и сложней проделанной – катализатор. Наш «катал». …Ты со мной?

Владимир оставил телефон. Повернулся спиной к Евгению. Заложил руки за голову и вытянулся. Резко обернулся, опустил. Быстро обошёл стол и вплотную приблизился к другу. Обеими ладонями взял его за шею.

— Какие же мы с тобой счастливчики! – изрёк он эйфорично, обнял друга за плечи и прижал к себе. …Снова за шею. – Это награда!.. – к себе. Отпустил. – …Впрочем, рано.

— Что рано?

— Ты можешь привезти свой образец?

— Он у меня с собой, я ничего не оставляю дома, – немного недоумевая, ответил Женя.

— С собой?!

— А зачем же я приволок этот саквояж? Из-за бритвы, что ли, аккумуляторной?

Троегубов открыл портфель и вынул оттуда металлическую колбу величиной с кулак, с навинченными на ней разными приспособлениями для герметичности и регулировок на выходе. Передал Володе. Тот разобрался, открыл краник, понюхал содержимое, завернул.

— Кроме бензола, ничего не ощущаю.

— И не ощутишь. Я же сказал: горение чистое.

Горский хитро усмехнулся.

— Пойдём со мной.

Они покинули комнату, прошли по коридору и спустились в подвал – в лабораторию.

В ней, среди прочего оборудования, Троегубов сразу обратил внимание на знакомый стенд: простейший поршневой механизм внутреннего сгорания, наподобие того, с которым они вдвоём работали раньше. Никуда больше не глядя, подошёл к этой установке. Вещица выглядела эстетично и привлекательно. Хромированный цилиндр с парой электрических отводов, замысловатой арматурой для подачи топлива и магистралью выхлопа через потолок и, вероятно, в атмосферу. Остальная «кинематика» до крыльчатки и маховика – без кожуха, в таком же новейшем состоянии.

— Ты копаешь наше дело? – не слишком контролируя себя, спросил Евгений.

— Но ты ведь тоже?.. – с некоторой обидой удивился Владимир.

— Верно… – Троегубов приблизился к аппарату и дотронулся до него, как до чего-то сакрального.

— Позволь, – сказал Володя и потеснил гостя. Тот отшагнул. Горский взял с полки небольшой стеклянный резервуар в виде куба, очень похожий на чернильницу, и отвинтил крышку. Из колбы Евгения осторожно отлил в ёмкость немного бесцветной жидкости – «активированного бензола». Закрыл. Женя растерянно наблюдал.

Затем Володя зазвенел ключами и отворил небольшой сейф. Кое-что из него вынул, протянул Евгению.

— Что это? – Троегубов взял в руку нечто вроде ампулы, овальной и продолговатой, сантиметров в пять. Это был футляр из плотной прозрачной резины, внутри располагался ещё один предмет, – неподвижно в нём закрепившаяся, миниатюрная чёрная трубочка с мелкой резьбой на двух концах, и разного направления.

— Это то, что ты назвал большой работой впереди, – объяснил Горский.

Евгений сконфузился.

— …Что?.. Как?.. Как ты смог?! Из чего?! – посмотрел на друга. – Как это работает? …Это катализатор?

— Да.

Молчание.

— Не понимаю…

— Твердотельный. Муфту видишь? Присмотрись: внутри ещё одна, того же цвета. Она втёрта во внешнюю. Видишь глянец по толщине?

— Вижу… Погоди! Ты же не знаешь состав моей присадки! – снова броский взор.

— Катализатор ускоряет окисление. В том числе и с выделением тепла.

Троегубов присел на табурет. Положил предмет на верстак. Склонил голову и оставался неподвижен. Горский подобрал «ампулу», вскрыл её, вытащил рабочий элемент и протянул другу. Тот принял без интереса… рассмотрел …с пренебрежением. Отложил.

Горский взял «чернильницу», открутил крышку, вместо неё навинтил приспособление с небольшой трубкой в бок. На конце закрепил «муфту». Приладил весь «бачок» на топливоприёмнике цилиндра. Троегубов лишь смотрел…

Володя отошёл к пульту, поднял маленький рубильник, и, напряжённо, с нескрываемым волнением, нажал кнопку.

«Прибор» взревел, как бешеный мопед. Владимир бросился к нему и прикрутил задвижку. Обороты плавно и с задержкой уменьшились.

Женя пялился на крыльчатку.

— Не туда смотришь!.. – перекрикнул шум Горский. Евгений глянул на него. Тот указал на образец.

Это смахивало на фокус. На полную гнал мотор, а питание к нему словно бы забыли подвести, висит для вида и в объёме не меняется, – смотри и изумляйся.

Пару минут они понаблюдали.

— Надо подождать и отследить обороты! – снова прокричал Володя; взял карандаш, пометил на «чернильнице» уровень топлива. Приблизился к датчику, на клочке бумаги записал показание, ещё раз прислушался к рёву. – Давай выйдем!

Они оставили помещение, прикрыли дверь. Троегубов смотрел на неё, будто поскорей хотел вернуться.

— …Ещё минут пятнадцать, – пояснил Владимир. – И выводы уже будут уместны, – он похлопал себя по карманам. – Фу-ты!.. Я же бросил… Столько лет курил… А получилось с первого раза…

Евгений не отводил взгляда от входа в лабораторию. Владимир уже не удивлялся тому, что гость его не в духе. Но никак не комментировал это. Чуть судорожно дыша, отошёл в сторону. Во рту у него пересохло, но он глотнул. Троегубов оторвался от двери, сделал глубокий вдох и осмотрелся. Они молчали.

Евгений совершенно погас. Но нервничал. Коротко прохаживался, сопел в нос, держался отстранённо. Горский наблюдал за ним разочарованно.

Время истекло. Володя открыл дверь и вошёл. Женя – следом. Они подступились к датчику. Владимир глянул на табло и показал свою запись. Цифры совпадали.

Выключил зажигание, перекрыл задвижку.

Они несмело подошли к объекту. Владимир медленно склонился над отметкой, выпрямился, отшагнул назад… То же самое проделал Евгений…

Испытания успешны. Горский светился счастьем.

— Расход – относительный ноль. Обороты стабильны, – констатировал он. – …Дело завершено.

Молчание.

— А распад?.. – приглушённо спросил Евгений.

— Скорость окисления железа на влажном воздухе. «Катал» без изменений. Пока что. Со временем он покрывается коррозией, точнее, чем-то на неё похожим, но и уменьшается его количество. Так компенсируется просвет, – отклонения незначительные. Поправит акселератор. Я покажу все фото и подсчёты.

— Не надо…

Троегубов обречённо поник. Они не говорили ни слова. Владимир подошёл к другу и посмотрел ему в глаза:

— Женя, что с тобой?

Тот отвернулся, отступил в сторону.

— Извини. Но я не твоя тень.

— Что?.. О чём ты?!

— Ты всё понял. Проекта не будет. Я увожу образец. Свою разработку сворачиваю.

Горский остолбенел.

— …Тогда нет и моей?.. – проговорил он.

— Тогда нет и твоей.

Пауза.

— Сними это, – Троегубов указал на стеклянную ёмкость у двигателя.

Владимир резко повернул друга к себе:

— Смотри на меня!

— Не хватай меня за плечи!

Горский отпустил его. Тот принялся отвинчивать «бачок». Ухват за запястье. Оппонент развернулся.

— Смотри на меня! Я хочу тебя видеть! Это я. А где ты?!

Обида… несказанная… жуть от неё. Евгений выпучил глаза и с ярым отторжением запрокинул голову:

— Вот именно. Где ты, а где я…

Владимир убрал руку.

Женя прощупал соединение, снял сосуд с горючим, перелил его обратно в свою колбу. Под краном вымыл остатки.

Горский погрузился в смятение. «Что же это... что происходит?.. Что делать?..», – витало у него в голове. Он волновался, очень. – Спасать положение… Изобретение столетий – шутка ли?! И сразу риски. И вот так. Зачем же так?.. Неловкость, стыд… Как неприятно. …Какая низость, слабость… Мерзость… Выстоять… Живя, привыкнуть».

Троегубов подготовил всё своё и вышел. Горский направился за ним. Евгений прошёл в залу. Налил себе и выпил.

«…Но что сейчас?.. Надо действовать сейчас… Остановить, направить... но что ему сказать?.. Работа… дело жизни… всё рушится… Он обезумел… Найти слова... какие?..».

Женя опять спустился; быстро, суетно. Вернулся с саквояжем. Что-то искал, зашёл в бильярдную. Забрал смартфон.

В шоке, в раздумьях Владимир только наблюдал.

Сам подошёл к столу и выпил.

«Спасти проект… Наиглавнейшее. …Идея! – предложить ему своё… Нет, не смогу… мой труд, огромный труд… годы, искания, моя надежда, вера… Только не это… нет. Разделить с ним поровну!.. Вот так.

— …Мы запишем «катал» на двоих, – бросил Горский проскочившему мимо Евгению. Тот остановился. Нервно задумался.

— Да ты что?! Ты что мне предлагаешь? Я не приму!

— …А что ты примешь? – сквозь зубы процедил Владимир.

Троегубов не ответил.

«Остановить… Действовать… быстрее».

Горский прошёл в залу, открыл сервант и достал наградной отцовский Люгер. Снял с предохранителя и взвёл. С рукой сунул в карман. Вышел в коридор. Евгений надевал пальто.

— Я прошу тебя, остановись…

— Дай мне выйти.

— Мы всё обсудим, найдём решение. Подумай о работе. О своей работе. Ты в ней незаменим. Кроме тебя – никто. Мы не нужны этому миру друг без друга! Проект… он должен жить. Ты понимаешь это? Жить!

— Отступись!

Владимир выждал несколько секунд. Вынул пистолет.

Выстрел. От пояса. Перед глазами мелькнула гильза. За ней открылось ужасное: с раной в груди и с диким страхом на лице Женя завалился.

Горский медленно опустил оружие и выронил. Бросился к Евгению, потрогал пульс: «Какой там пульс?.. в самое сердце…».

…Это конец. Завершение всего. Вынужденный расчёт, а с ним всё будущее вмиг сошли на нет. Есть только то, что есть сейчас. Это жуткое опустошение; вязкое, изничтожающее осознание финала, внезапного и невозвратного; глубочайшее, неподъёмное погружение в ничто.

Минута, может больше. Первый признак восстановления. Первая мысль: «Труп… что с ним делать? Спрятать… но куда? Так… спокойно… думать… Положим, зарыть. В лесу, что рядом. Оттащить туда и зарыть. Поглубже, чтобы звери не достали. В округе никого – никто не увидит. О, господи… и с этим жить? и тут же, рядом… Нет!.. Или привыкну?.. Нет… не привыкну… никогда! Как страшно… как мучительно… Или переехать? А, если сжечь?! как ничего и не было. Да что же я… во что я превратился… Что я натворил?! Да как же это... как?.. со мной… Я умер. Я умер вместе с ним. Всё сникло. Не смогу. Всё кончено».

Он пробовал представить себя после, хотя бы в отдалённом будущем. Нет образа, картинки. Нет движения, событий. Нет интересов, нет желаний. Нет себя.

«Сознаться, заплатить за всё. Чтобы жить дальше… Не выдержу иначе. Не выстою, не дотяну до своего конца».

Стало легко. Развеялись «заботы».

Выход эмоций: «Мой друг… мой вечный… дорожайший… мой единственный… Мы были одиноки… так одиноки… Но вместе и вдвоём!.. А что теперь?.. Что натворили мы?..

По коридору Горский прошёл в залу. «Нет, не сюда… Не могу всё это видеть…».

Вернулся в комнату, откуда встретил друга. И, не включая свет, опять сел в кресло. Отворённая дверь напомнила о недавней радости… «Не могу это видеть…». Он поднялся и закрыл её. Отступил, присел туда же.

Темнота. Но не болезненно кромешная. В проёме – щель.

Раскрепощённость. Жалость, и к обоим... Рыдание… до воя.

Он сидел, нагибаясь к коленям и выпрямляясь, умываясь слезами и дрожа.

Затих. Полная неподвижность.

Достал телефон, набрал номер полиции. Ему ответили.

— Произошло убийство… – сказал он. Назвал адрес.

— Вы свидетель? Оставайтесь на месте. Не прикасайтесь к телу. Ожидайте нас.

— Я убийца. Можете не спешить…

Конец связи.

«Проекта нет. Не до него. – Горский попытался придать значения их делу, и… не нашёл его… – Такой ценой… – резюмировал он, – нельзя и не хочу. И не могу. Нет нашей жизни. Твоей и моей вместе. Та, что была – мертва. Теперь всё сызнова… один. Никак не по-другому. Наша работа… Она тебя не стоит, Женя. Ничего не будет».

Из своего телефона Владимир удалил все файлы, связанные с делом. Подошёл к трупу, взял второй смартфон, аналогичным образом очистил. Достал из саквояжа образец Евгения, спустился вниз и вымыл колбу. Отвинтил катализатор, поднялся в залу, бросил его в камин.

Пустота совершеннейшая… Равнодушие, усталость. Боль.

Из утренней сводки новостей регионального телевидения:

«Вчера, ближе к полуночи, в загородном коттедже известного химика-органика Владимира Горского был застрелен его коллега, однокурсник и товарищ Евгений Троегубов – не менее выдающаяся личность, и в той же научной области. Преступник – хозяин усадьбы Горский, в чём сознался на месте и добровольно. Убийство совершено из несанкционированного оружия на почве бытовой ссоры в состоянии алкогольного опьянения».

Из отчёта судебно-психиатрического эксперта в деле подсудимого Владимира Горского:

«В плане психической адекватности обвиняемый неоднозначен. Присутствуют явные признаки депрессии, периодические бредовые рецидивы. Высока психоэмоциональная возбудимость. Подследственный обрывочно жалуется на внутреннюю пустоту и тягостную бессмысленность его существования. Гневается на самого себя. Ведёт невнятные рассуждения о совести, виновности и величии, переходящие в истерику и упадок сил.

Была назначена психотропная терапия. Использование нейролептиков привело к ухудшению самочувствия, что исключает психоз, как таковой. Применение комплекса успокоительных препаратов также не дало результата, подчёркивая внешнюю невротическую симптоматику.

Налицо пограничный психопатический синдром как следствие особой нервно-психической организации. Причина расстройства – эмоциональная травма. Признаков улучшения не наблюдается.

Требуется основательная психологическая реабилитация».

Из публичного заявления органов внутренних дел и судебно-медицинских служб для региональных средств массовой информации:

«…Подсудимый Горский Владимир Геннадиевич, 1972 года рождения, обвиняемый по статье «Умышленное убийство без отягчающих обстоятельств», пребывая в камере следственного изолятора, скоропостижно скончался. Смерть наступила во сне от остановки сердца на фоне сильного эмоционального стресса и нервного истощения».

2025