Ребёнка нельзя обманывать. Можно обмануть взрослого человека. Он может понять, почему вы пошли на обман и, возможно, простит вас. А вот ребёнка обмануть — это травма, которая может остаться с ним на всю жизнь, изменить его мироощущение, отношение к людям. И обман ребёнок переживает тяжело.
Вот с такими мыслями проснулся Виктор Великанов воскресным утром, которое было солнечным, ярким и обещало замечательный день. Нужно было выполнять своё обещание, которое он дал дочери, а значит, и жене, что они пойдут в сад Кирова. Вообще «сад Кирова» — это народное название парка культуры и отдыха имени Кирова (ПКиОиК). Вообще аббревиатура получилась забавной и легкомысленной и детям она, несомненно, нравилась.
Вика уже была на ногах. Мама собрала её волоски в две косички, которые, как рожки, покачивались у неё над головой. Она надела свои любимые шортики, футболку с Машей и медведем и была готова к выходу.
— Пап! Ты не забыл, что мы идём в парк? — подскочила она к нему, когда он вышел из ванной.
— Разве вы дадите забыть? Если обещал, значит, так и будет. Вот когда-то дал маме обещание жениться на ней и сдержал своё слово.
— Очень остроумная шутка, — сказала Светлана. — Шестилетний ребёнок её обязательно оценит по достоинству.
— Так же, как и я, твой сарказм.
Вообще редкое утро у них не начиналось с короткой перепалки, такого утреннего блица, который стал почти ритуалом, разминкой перед началом дня. Но всё это было вполне безобидно. И только человеку со стороны, очень чувствительному, некоторые фразы могли показаться оскорбительными, после которых должна была последовать ссора с высказыванием в лицо друг другу всего того, что они думают и чувствуют. Но у Великановых ничего этого не было. И Вика, их дочка, не всегда понимая, смысл их реплик, чувствовала, что папа и мама развлекаются, и смеялась.
— Если не поешь кашу, никакого парка не будет, — строго сказала мама. — А вообще бери пример с папы. Он уже полтарелки съел.
— А тарелки не едят, — растянув губки в ехидной улыбке проговорила Вика.
— Ну, вот, ещё один юморист подрастает, — вздохнула Светлана.
— Что необходимо для полного консенсуса, — сказал Виктор.
— Не надо говорить «полный консенсус». Консенсус и так означает полноту. А полный консенсус — это всё равно, что тихая тишина.
— А почему ты не пошла учиться на преподавателя русского языка? Ты бы сделала замечательную карьеру. И твои ученики изъяснялись бы на языке русских классиков девятнадцатого века.
— Разве не понятно почему? Потому что тогда рядом со мной не оказалось такого мудрого советчика.
— У! — промычал Виктор. — Невероятно! Я услышал от тебя похвалу в свой адрес. Наверно, ты ожидаешь от меня подобного.
— Мам! Пап! Я съела кашу. Когда мы пойдём в парк?
— Ну, видишь, дочка, у папы ещё утренняя зарядка, он ещё не размял, как следует, свой язык.
— Что и следовало ожидать. Небольшая похвала сменилась традиционными обвинениями. Всё! Допиваю чай! И я к вашим услугам, дамы.
— Пока ты допиваешь чай, мама себе и мне накрасит губки, — сказала дочка, выходя из-за стола.
— А не рано ли нам красить губки, когда мы ещё даже в школу не пошли.
— Красота не выбирает возраст, — сказала мама.
— Поучи, поучи дочку!
Наконец они вышли из дому. Тёплый ветерок лениво перебирал листья на деревьях и кустах. Воробьи и синицы сидели на газонах и краях тротуара и даже не улетали, когда люди проходили мимо них. Особняком неторопливо прогуливались голуби, которые чувствовали себя великанами среди этой воробьино-синичной мелочёвки.
Можно было проехать на автобусе. Но портить такое великолепное утро тряской на автобусе никто из них не желал.
Они шли втроём: папа, мама и дочка, взявшись за руки, улыбаясь прохожим, улыбаясь солнцу, улыбаясь озорному ветерку, и были счастливы. Уже на подходе к парку, они услышали музыку. К парку шли семьями, в одиночку.
Их встретило шумное многолюдье. Человеческий поток растекался по аттракционам. Почти на каждом шагу стояли передвижные ларьки, где торговали напитками, мороженым, сладкой ватой.
— Ну, на американские горки нам ещё рано, комнатой страха после телевизионных ужастиков нас не напугаешь, а вот карусель будет самое то. — проговорил Виктор. — Тем более наша красавица любит танцы, любит крутиться.
Кассиры продавали билеты к каждому аттракциону в небольших фанерных домиках, ярко раскрашенных и иллюминированных мигающими лампочками.
Они вовремя купили билет. Как раз шла, как сказали бы в аэропорту, посадка.
— И какого животного мы выбираем? — спросил Виктор дочку. — Только делать это надо быстро, потому что с каждой минутой наш выбор сокращается.
— Лошадку! Хочу лошадку! — прокричала Вика.
— Желание ребёнка для родителей — закон.
Они подошли к лошадке в разноцветных яблоках. Виктор посадил дочку и пристегнул ремень безопасности.
— Когда карусель будет в нашей стороне, помаши нам ручкой!
— Хорошо, папа.
Но вот все карусельные звери заняты. Попросили удалиться с площадки и стоять за ограждением. Зверушки с сидящими на них детьми вздрогнули и медленно покатились. Дети восторженно смотрели по сторонам, на других детей. Для них это был праздник, чудо. А родители, близкие, которые привели детей, стояли за ограждением, приветственно махали, улыбались. И, конечно, завидовали детям, которым надо так мало, чтобы чувствовать себя счастливыми.
— Карусель, карусель
Начинает рассказ.
Это сказки, песни и веселье.
Карусель, карусель —
Это радость для нас.
Прокатись на нашей карусели.
Карусель набирала ускорение. И вот уже лошадки, слоники, верблюды, мишки, лисички и прочие зверушки скакали галопом, всё ускоряя и ускоряя свой бег. Дети смеялись и цвели счастливыми улыбками. А когда ребёнок счастлив, то счастливы и его родители.
— А что у нас дальше в программе? — спросила Светлана мужа.
— Всё, что пожелают дамы. Сегодня я в вашем полном распоряжении.
— Ты так редко бываешь дома с семьёй. То ночное дежурство у тебя, то усиление, то вызывают на происшествие. Могут выдернуть прямо из постели.
— Ты должна быть к этому готова, когда выходила замуж за мента.
— Я выходила замуж за любимого человека.
Она прижалась к его плечу, поглядела на его лицо, потом на карусель.
Она каждый раз из карусельной круговерти на мгновение вылавливала дочку, махала ей. Вика улыбалась и, наверно, что-то радостное кричала им, но услышать было невозможно.
— А как долго длится эта карусель? — спросила Светлана.
— Ну, на будочке было написано «пять минут».
— Если бы я была на карусели, мне бы эти пять минут показались вечностью.
— А для ребёнка они могут пролететь, как один миг. И как бы Вика не потребовала повторно карусель.
— Нет! И с одного раза может закружиться голова.
— У нашей дочери хороший вестибулярный аппарат. Ты же видишь, как долго она может кружиться по комнате.
— Ну, я, наверно, ужасная трусиха. Я даже на качелях боюсь качаться. Мне всякий раз кажется, что качели сейчас оторвутся, и я полечу высоко в небо, а потом упаду и разобьюсь.
— Я не дам тебе разбиться, потому что успею подхватить тебя на руки.
— Ну, уже пора и замедляться.
Они поглядели в сторону. Это сказала женщина с пухлыми губами, глазами несколько навыкат. И, конечно, это была чья-то мама.
— Конечно, — кивнул Виктор. — Пять минут уже истекают. Сейчас начнут замедлять.
— А нашим сорванцам хоть целый день крутиться.
— Во всём надо знать меру. Перебор чреват для всех возрастов, и для детей тоже.
— Знаю, — согласилась мамочка. — Ну, чего они там? Тормозили бы уже!
— Да, сейчас! Сейчас! — проговорил Виктор.
Но карусель, хоть пять минут прошли, не тормозилась, продолжая всё тот же стремительный полёт по кругу.
— Да что они там? Уснули что ли?
— Мало ли что, — сказала Светлана. — Ты же сам знаешь, какие порой бывают работники. Сходи, Витя!
— Ладно.
Операторская, или, как она там у них называется, была в башне на самом верху.
Великанов толкнул двери и увидел множество мониторов, широкую панель со сверками лампочками. Оператор сидел, отвернувшись от неё, за маленьким столиком и потягивал кофе. Он бросил сердитый взгляд на вошедшего Великанова.
— Э, гражданин, а вас читать не учили? Там ведь написано «Посторонним вход воспрещён».
— Читать я умею. А вот вы, гражданин, кажется, забыли про свои обязанности.
— Что?
— Почему карусель до сих пор крутится? Пять минут давным-давно прошли.
— Что?
Оператор повернулся к панели.
— У нас автоматика. Вот карусель остановилась, горит красная лампочка.
— Ну, значит, твоя автоматика сломалась. Глянь в окно!
— Не может быть! Как так? Ничего не понимаю.
Он бросился к панели и стал яростно жать кнопку, которая горела красным цветом.
— Карусель не останавливается, — сказал Великанов. — Разве у вас нет аварийной остановки, такого «стоп-крана», как на поездах?
— Какой «стоп-кран»?
— Так сделайте же что-нибудь, чёрт возьми! Там же дети.
— Что? Что сделать?
— Где у вас рубильник?
— Рубильник? Да вот видите шкаф слева. А что вы намерены?
— Надо обесточить парк.
Оператор замахал.
— Не! Не! Это же всё остановится. Меня попрут с работы.
— А то, что там дети и они могут пострадать, за это не попрут? Вот!
Он ткнул под нос оператору удостоверение.
— Я майор полиции Великанов. Выключите рубильник!
— Я должен позвонить.
— Звони, но только быстрее!
Но Великанов не выдержал. Пока оператор говорил по телефону с начальством, он подошёл к шкафу, открыл его, посередине был крупный выключатель. Великанов перевёл его вниз. Щёлкнуло. В парке перестала греметь музыка. Все аттракционы остановились.
— Фу! — выдохнул Виктор.
Он глянул в окно и не поверил глазам.
— Что это? Не может быть!
Карусель крутилась, она даже не замедлила обороты. И было видно, как взрослые, стоя у ограждения, ожесточенно жестикулировали и кричали.
— Разве такое возможно? Или есть ещё какой-то рубильник?
— Сам не пойму. Никакого другого рубильника нет. Вы обесточили весь парк.
— Но почему она тогда крутится?
— Сейчас! Сейчас! Должны прибыть электрики.
Дверь шумно распахнулась. На пороге стояли раскрасневшиеся гневные женщины.
— Вы что делаете, паразиты? Вы хотите убить детей? Выключайте немедленно эту шарманку!
Было понятно, что если этого немедленно не сделать, то они разорвут и оператора, и Великанова.
— Погодите, погодите, женщины! — заметался оператор. — Парк полностью обесточен. Вы же видите, что все аттракционы стоят, не горит реклама, фонари.
— А карусель?
— Сейчас, сейчас будут электрики. Они всё выяснят.
Хорошо, что электрики тут же появились, иначе оператору и Великанову под горячую руку несдобровать бы.
— Что такое, Кузьмич? — бросился к нему оператор.
Тот пожал плечами. Оглядел шкаф, понажимал на главный рычаг, который обесточивает парк.
— Дьявольщина! С какого перепуга карусель крутится?
— Ну, значит, к карусели идёт какой-то кабель, помимо тех, что выведены у вас на этот щит. Или мощный генератор или аккумулятор там.
Кузьмич недовольно поморщился.
— А вы кто? Электрик? Инженер?
Опять пришлось тыкать удостоверением.
— Я майор полиции. Если сейчас немедленно вы не остановите карусель, если, не дай Бог, пострадают дети, я вам обещаю, что вы долго не увидите родные края.
— Да тут, товарищ майор, полные непонятки. Такого не может быть.
Одна из женщин подскочила к Кузьмичу и закатила ему звонкую пощёчину да такой силы, что он пошатнулся.
— Вы чего?
Она махала кулаками перед его лицом.
— Если ты, скотина, не остановишь эту дурацкую карусель, я всю морду тебе расцарапаю. У меня дочка больная. У неё может быть приступ. Делай что-нибудь или я тебя убью.
— Кажется, я знаю, что делать. Я звоню в мэрию.
Великанов набрал дежурного мэрии.
— Надо немедленно отключить электричество в городе.
— Что?
— Здесь непонятная история с каруселью.
Он стал объяснять ситуацию.
— Нужно сделать это немедленно. Сообщите мэру.
— Да вы хоть понимаете, что если обесточить весь город, то это значит остановится электротранспорт, банки, торговля. Да всё остановится. Где-то возникнет аварийная ситуация. Город, бизнес понесут колоссальные убытки.
— А вы понимаете, что если этого не сделать, погибнет полсотни детей. И их родители придут и разнесут мэрию по камушку. Всего на пять минут!
— Хорошо. Я распоряжусь.
Великанов повернулся к женщинам.
— Так, женщины! Бегом! Снимаем детишек. Сейчас по всему городу на пять минут отключат электричество.
Все бросились на выход. Карусель крутилась.
— Сейчас! Сейчас! — бормотал Великанов.
Но шли минуты, а карусель так и не остановилась.
— Да отключили электричество или нет?
Он снова позвонил.
— Уже три минуты, как город обесточен, — ответили ему.
Что это? Как это может быть?
Главный электрик парка разводил руками.
— Но что-то же крутит эту чёртову карусель? Всё-таки аккумулятор или генератор?
— Вы представляете, какие это должны быть аккумуляторы, чтобы вращать такую махину? Да вот погодите, у меня прибор.
Он достал прибор. Это была чёрная коробочка. Стал ходить с нею вокруг карусели.
— Смотрите! Прибор показывает, что нет никаких сигналов электрических импульсов. Здесь нет никаких источников электроэнергии.
— Ну, сделайте же что-нибудь! — вопила толпа. — Неужели вы допустите, чтобы дети погибли?
Действительно, смотреть на карусель, которая продолжала крутиться, было невыносимо. У детей были страдальческие лица, кто-то был бледен, как стена, кто-то плакал навзрыд, призывая маму или папу спасти его. Все вопили. Родители были в отчаянии. У женщин началась истерика. Как можно наблюдать, видеть собственными глазами, как твоего ребёнка убивают и ничего не делать?
— Мужчины! Ну, что же вы стоите? Неужели никак нельзя это остановить? Делайте же что-нибудь! Не стойте!
— А что если нам встать вокруг карусели и по команде броситься и повиснуть на этих зверушках-сидушках, на цепях. Под массой наших тел карусель должна остановиться.
Предложил это низенький мужчина пенсионного возраста. И волосы на его голове, и борода были совершенно седыми.
— Ну, что же, — сказал Великанов. — Давайте попробуем! Только вам, я думаю, не стоит в этом участвовать. Веса в вас немного, а вот инфаркт вполне может хватить.
Он стал разъяснять мужчинам, что нужно сделать.
— Будьте осторожны! Делать надо по команде и всем сразу. И крепко вцепиться в сидушку и повиснуть. Тут всё зависит от быстроты и ловкости. Если промахнётесь или не удержитесь, то можете покалечиться.
Мужчины рассредоточились по периметру. Застыли в стойке спринтеров, напряглись и приготовились к стремительному прыжку. Великанов начал громкий обратный отсчёт.
— Три, два, один! Вперёд!
С рёвом десятки мужчин бросились на штурм карусели.
Кто-то вцепился за сидушку, кому-то удалось удержаться на цепи. Но не всем повезло. Некоторые промахнулись и тут же были сбиты с ног, ударились о бетонное основание и отползали назад с разбитым лицом и поцарапанными до крови руками. И всё же большинству удалось повиснуть на карусели. Повис и Великанов. Он крепко, что было сил, держался за спинку сиденья, на котором была девчушка лет девяти с большим красным бантом. Ноги Великанова волочились по бетонной платформе. И ему казалось, что туфли вот-вот задымятся, а потом он сотрёт, как на наждаке, ноги до самых костей. Он поджал ноги. А карусель продолжала волочить его и других мужчин круг за кругом. И не то, что не думала останавливаться, но даже не замедляла свой ход.
Женщины рыдали, кто-то молитвенно складывал ладони и просил небеса, Господа, прекратить эту пытку, которая могла стать орудием убийства их детей.
— Я уже начинаю думать, что действительно чёрт, какая-то нечистая сила крутит эту карусель, — кричал Великанов, стоящим рядом людям. — Я знаю, что так не может быть, но другого объяснения не вижу.
— Слушай, уважаемый!
Его дёрнули за рукав. Он обернулся. Рядом стоял поджарый лет сорока мужчина. Один рукав рубашки у него был оторван.
— Я висел на жирафе. На нём сидел пацан лет четырнадцати-пятнадцати. Может быть, шестнадцати, то есть довольно взрослый. И ещё он такой долговязый, худой.
— И что? И что? — крикнул Великанов. — Говори по делу! Зачем мне знать долговязый он или коротышка.
— Прости! Но я поднял голову, поглядел на него и удивился. Он улыбался. Даже больше того. Он смеялся. Понимаешь?
— Ну! И что?
— Как что? Все дети страшно напуганы, в панике, они страдают, мучаются, вопят, молят о прощении. А он радуется, он весел, он доволен.
Виктор присмотрелся к этому подростку. Тот то и дело размахивал правой рукой, как будто отгонял от себя назойливую муху.
— Видите в его руке какой-то трос или верёвка, которую он постоянно дёргает.
— Любопытно.
Великанов встал почти вплотную к карусели. И вот жираф с подростком. И действительно, в правой руке у него был тросик, который он то натягивал, то отпускал.
— Нужно какую-то палку, лопату. Да что угодно.
— Сейчас сделаем.
Мужичок тут же вернулся с лопатой.
Когда жираф с подростком поравнялся, Великанов размахнулся и ударил черенком по правой руке, но не очень сильно, чтобы не сломать подростку руку. Тот завизжал: «Ой, как больно!», прижал правую руку к груди, придерживая её левой рукой и потрясывая, чтобы успокоить боль. И карусель начала замедляться. Она двигалась всё медленнее и медленнее, пока совсем не остановилась. Счастливые родители бросились снимать своих заплаканных напуганных детей. Великанов подошёл к подростку и увидел на площадке трос, который и дёргал подросток.
— Интересно девки пляшут! Так вот этой штукой ты и приводил карусель в движение, не давая ей остановиться. Что это такое? Как это возможно? Хотя вот что. А ну-ка открепляй трос и сейчас ты поедешь со мной.
— Куда, дяденька?
— Я не дяденька, а майор полиции. И поедем в отделение. Ну!
И вот они сидят в его кабинете. Он смотрит на подростка. Тонкие губы, большие глаза, веснушки. К тому же он ещё и рыжий.
— Так! Зачитать тебе твои права?
— Не надо. Я знаю.
— Конечно, знаешь. Все вы Голливуд с колыбели смотрите. Вообще-то я должен пригласить твоих родителей или у кого ты там живёшь. Но будем считать, что это не допрос, а беседа. Пока…Согласен?
Тот кивнул. Мальчишка был напуган. Видно по всему, что он первый раз в полиции и его допрашивает настоящий, а не киношный следак. И на нары он может попасть самые настоящие в настоящую камеру с настоящими уголовниками, убийцами, ворами, насильниками. Это и взрослому не очень бы понравилось.
Что уж тут говорить о мальчишке.
— Кто ты? Фамилия, имя?
— Афанасьев Николай Петрович.
— Учишься?
— Учусь. Закончил десять классов. Вот в одиннадцатый должен пойти.
— Должен. Но можешь и не пойти. А пойдёшь в другое место. Правда, и там можно закончить школу и получить аттестат о среднем образовании. Но вот маминых пирожков уже не будет несколько лет. Ты понимаешь это?
Он кивнул. Великанов увидел, как его глаза увлажнились, вот-вот по щёкам побегут слёзы.
— Ну, если понимаешь, тогда рассказывай, что это.
Он показал на тумбочку, где лежал этот необычный трос.
— Ну, это моё изобретение. Я его называют perpetuum mobile. Хотя, конечно, это не так. Чтобы он работал, его постоянно нужно приводить в движение. Прикладывать мускульную силу. Действует он по принципу рычага Архимеда. Это сжатая пружина. Но чтобы она работала и что-то привела в движение, не требуется большой силы. Даже ребёнок растянет её и опустит, и заставит крутиться громадный бур или вытащить из кювета КАМАЗ.
— Или заставит крутиться карусель.
— Да.
— Ну, это я понимаю. Это ты сам изобрёл, Николай Петрович? Или кто-то?
— Сам. Конечно, сам. Знаете, это не первое моё изобретение. У меня их уже несколько. Я, ещё когда был совсем маленьким, старался понять, как работают разные механизмы. Мама купила будильник, чтобы не просыпать на работу, а я разобрал его, потому что хотел узнать, как он работает. Мне за это влетело. А в седьмом классе я изобрёл лифт-сидение.
— Это как?
— Ну, это сидение. Оно крепится к окну или балкону. И на нём можно спускаться вниз хоть с десятого этажа.
— Зачем? Ведь есть же лифт.
— А если лифт сломался? Или пожар? И вы никак не можете добраться до лифта или лестницы. А тут садитесь в это кресло, в руках у вас пульт. Нажали и спустились вниз.
— И что?
— Я опробовал своё изобретение и спустил вниз на Наташу, соседскую девочку. Ей, кажется, лет восемь.
— И?
— Родители Наташи прибежали, хотели убить меня.
— Взаправду?
— Не знаю. Но кричали, что убьют меня.
— А ты?
— Мамка меня спрятала в шифоньере. Я целую неделю на улицу не выходил. И в школу не ходил. А потом осторожно, оглядываясь, чтобы не попасть Наташкиным родителям на глаза.
— Ну, ладно, с лифтом всё ясно. Я бы тебя тоже убил, если бы ты мою дочку спускал на своём лифте с десятого этажа. А вот это, что это за трос?
— О! Это моё гениальное изобретение. Ну, вот представьте себе: вы берёте резиновую ленту или пружину, крепите одним концом к чему-либо, а другой конец у вас в руках. Когда вы потяните эту ленту или пружину, что произойдёт? Вы притяните к себе этот объект. А если он закреплён на месте и способен вращаться, то он будет вращаться. Осталось мне сделать переходник, который бы позволял вращаться в ту же сторону, когда опускаешь тросик. И вуаля! Вот он!
— Понимаю. Но зачем это?
— Как зачем? Вот у вас есть автомобиль. И вам не страшна никакая дорога. Застряли вы в грязи или съехали в кювет. Нестрашно. Трос можно использовать там, где нет электричества. Вращать бур, чтобы добраться до воды, приводить в действие генератор, чтобы он вырабатывал электрический ток. Да мало ли где!
— Ну, ладно! Согласен. Действительно, хорошая вещь. Но почему карусель? Ты что не понимал, что там дети? Что это опасный эксперимент? Почему не прийти куда положено и не показать своё изобретение?
Коля усмехнулся.
— Приходил. Ежегодно проводятся конкурсы юных изобретателей в столице нашей родины. Я подкопил деньги для этого дела. Работал дворником после уроков. Отправил заявку. И вот я на этом конкурсе. Какой зал! Какая обстановка! Представитель администрации президента выступил перед нами. Ну, а потом презентации самих изобретателей. Конечно, много достойных изобретений. Некоторые изобретатели тут же получали предложения от разных фирм, корпораций. Мой чудо-трос тоже произвёл фурор. И я нисколько не сомневался, что им заинтересуются, что я получу выгодное предложение, грант, что меня пригласит какая-нибудь солидная фирма. Я весь на иголках. И какой же был удар для меня! Я не попал даже в десятку победителей. Там был робот-официант, дрон-доставщик пиццы, самоход-попрыгунчик, но не было моего чудо-троса. А ведь это был такой шанс заявить о себе. Получить деньги, предложения. Я бросился в комиссию. Да, моё изобретение похвалили. Но оказалось, что я неправильно сделал заявку, неправильно оформил техническое описание. А чтобы оно было правильным, нужно обратиться к специалистам, которые за свою работу берут приличные деньги. То есть моё изобретение было изначально отвергнуто. И что мне оставалось делать? Как привлечь к себе внимание? Я в полном отчаянье. И вот тогда мне в голову пришла вот эта идея. Теперь я понимаю, что это глупость, дурость. Но я решил, что так я привлеку к себе внимание, то есть к своему изобретению. Его увидят, о нём заговорят. Моё изобретение невозможно будет игнорировать.
— Да, — сказал Великанов. — И тут ты не ошибся. Весь город поставил на уши. Так что слава тебе обеспечена. Слава Герострата.
— Меня теперь посадят?
— Не знаю. Ещё неизвестно, как там с детьми. Если окажутся пострадавшие и родители подадут заявления, то на тебя заведут дело и вполне можешь оказаться в колонии для несовершеннолетних. Натворил ты, парень, дел.
— Мама не переживёт, если меня посадят. Я у неё один. Она сирота и родственников у неё нет. А меня, как говорят злые языки, она нагуляла.
— А где же отец?
— Отца нет. И наверно, не было.
— Так не бывает.
— Знаю. Но мама никогда не говорила о нём. Я же у неё один. У неё даже подруг нет. Работает она уборщицей в больнице. Это копейки. И те она тратит на меня, а сама ходит в затрапезной одежонке, в сапогах со сломанным замком. И всё до копейки тратит на своего любимого ненаглядного Коленьку. А Коленька такое учудил. А у неё больное сердце. Какой же я гад! Думаю только о себе.
Великанов поднялся, подошёл к нему и положил руку на плечо.
Коля испуганно поглядел на него.
— Ладно, Николай, сделаем так. Ты мне оставляешь адрес, телефон и можешь идти. А свой трос положи в рюкзак.
— Как идти? Вы меня не посадите?
— Иди, я тебе сказал!
Ему было жалко Колю Ануфриева, некрасивого, лопоухого, долговязого подростка, который, имея невзрачную внешность, обладал гениальным умом. И как можно такого мальчишку отправлять в колонию к хулиганам, ворам, насильникам, где, конечно же, его будут высмеивать и издеваться над ним, потому что он не похож на других, он необычный. Он не умеет постоять за себя. И Великанов дал себе слово, что он сделает всё, чтобы Коля Ануфриев остался на свободе. Но он не был всемогущим. И не всё зависело от него. А поэтому Великанов с тревогой ждал следующего дня, понедельника. Ну, что ж, надо было идти домой. Он шёл по городской улице, шумной и пёстрой. И улыбался, потому что дома его ждала любимая жена и ненаглядная дочка.