Президентский инцидент

Нас затягивало в чёрную дыру. Медленно так затягивало, плавно. Кто-то мог бы даже не заметить. Много кто.

Павел Сергеевич, наш уважаемый бортинженер, сидел на диване и тупым взглядом расстроенной коровы смотрел вглубь потухшего телеэкрана. Связь с Землёй оборвалась три дня назад, когда мы пересекли какой-то очередной горизонт гравитационного притяжения и оставили безнадежно позади последний спутник. С тех пор мы — команда космолёта «Покой-4» — находились в абсолютной радио-тишине. Однако, Павел Сергеевич всё равно каждый вечер после обеда приходил в кают-компанию, садился на продавленное им в диване место (аккурат между двух матерчатых подушек) и молча созерцал своим унылым взглядом небольшой черный экран напротив. Он просиживал так пару часов, а потом уходил спать, тяжелым старческим голосом желая всей команде доброй ночи.

От кают-компании в обе стороны шёл холл, на котором сама кают-компания располагалась как нарост на дереве — не то сбоку, не то посередине. С одного конца холл заканчивался каютами, общей ванной и техническими отсеками. На другом же его конце была рубка. И сегодня, в качестве разнообразия, по холлу раздавался оглушительный грохот, источником которого являлся третий член команды — наш добрый капитан, Чойс Чепчомба.

Он, насвистывая какую-то задорную цыганскую песенку, забивал гвозди в дверь моей каюты. Каждый удар он аккомпанировал трубным вдохом, как будто он не гвозди забивал, а рояли тягал, и каждый новый рояль давался ему с большим трудом. На самом деле, бедняга просто подхватил какую-то инфекцию прямо перед отлётом и теперь сильно страдал. Гвозди же он забивал потому, что они были. Капитан вообще считал, что раз из чёрной дыры нас уже никто не выковырит, то можно тратить государственное имущество направо и налево. И то, что тратить было особо нечего и некуда, его нисколько не волновало.

Наша миссия была не то военная, не то научная, не то, в некотором роде, дипломатическая. А, учитывая характер груза на борту нашего космолёта, можно было бы даже сказать, что миссия была секретная. Но обо всём по порядку.

В некотором раздумье я зашёл в рубку. Мне не мешал грохот Чойса — я был почти глух из-за шумных дискотек и корпоративов — но полу-коматозный Павел Сергеевич мне несколько наскучил. Подойдя к управляющей панели, я стряхнул с неё всякий бесполезный хлам, вроде чесночных чипсов и оригами-пеликанов, и бережно протёр скрывавшуюся под ними лупу экрана. С какой-то нежностью вгляделся я в его голубоватое свечение, разлившееся по рубке при моём прикосновении.

Подтянув к себе стул, я сел и взглянул в чёрное панорамное окно, разрезавшее пополам молочно-белую обшивку корабля. По ту сторону был сумрак, в котором едва различимы были цветные шарики звёзд, ветви галактик и сугробы скоплений. У левого края окна располагалась жирная чёрная клякса округлой формы, с жёлто-красным ободком полыхающих огней — то была чёрная дыра.

Я оторвался от созерцания космического пространства и уставился в маленький прямоугольничек серо-голубого света. Щелкая переключателями и неспешно водя по засаленному экрану пальцами, я проверял состояния отсеков-архивов, отсеков-криокамер, отсеков-дезинтеграторов.

Всё более или менее работало: второй дезинтегратор демонстрировал разгерметизацию, а третья и четвёртая криокамеры — перегрев. Я вздохнул, вылез из-за пульта и выглянул в холл. Бортинженер всё так же сидел, мрачно уставившись в чёрный экран.

— Криокамеры перегреваются! — крикнул я ему, между ударов молотка Чойса. Никакой реакции не последовало.

— Криокамеры! — закричал я вновь.

— Какая номер? — осторожно поинтересовался капитан, прекратив вандализировать дверь в мою каюту.

— Третья и четвёртая. Скоро, наверное, будет пятая. А там и первая.

— Четвертая и третья — хорошо, — широко улыбнулся мне Чойс, — не проблема. Когда другие сломаются — позови! — он глубоко вдохнул и вновь принялся шумно растрачивать государственное имущество.

Я подошёл к старику и поводил рукой у него перед лицом.

— Фрукты тухнут, Павел Сергеевич, — мерно произнёс я, пытаясь проникнуть в его застывший мозг. — Помидоры, бананы, яблоки, груши…

— Болван, — процедил он, не отрывая взгляда от полотна экрана, — помидор это овощ.

— Вы — овощ, — устало прошептал я. — Мыться перестали, вентиляцию не чините, в ванной засор учинили какой-то плесенью. А ещё бортинженер, — я критически осмотрел сидящего старика, оценил глубину, на которую он уже погрузился в недра дивана и махнул рукой. — Хотя бы криокамеры почините.

Ответа не последовало, и я вернулся обратно в рубку, ощущая глубокую неудовлетворённость. Усевшись перед панорамным оком, я переключил интерфейс в режим демонстрации архивов и наугад выбрал документ. Мне выпало дело №096: «О безымянном комиссаре».

На Земле, в Демократической Республике, таких дел были тысячи. Помниться, как-то их даже начали нумеровать, но безымянных комиссаров, совершивших должностные проступки, было слишком много. Взять, к примеру, первые три миссии «Покоя». «Покой-1» вообще был придуман мною задним числом, «Покой-2» — существовал только в виде концепции и парочки чертежей, а «Покой-3»… Зато я тогда жив остался. Да, я так или иначе всем этим руководил, однако, подумайте сами — что лучше: должностной проступок или космический корабль с тремя членами экипажа и бесценным грузом, летящий в чёрную дыру на верную смерть?

Мне вспомнился родной иссиня-белый офис с цветными плиточками потолка и чёрными ящичками компьютеров. Вспомнилась моя квартира и моя семья: жена и два сына (один взрослый, а второй еще совсем ребенок). Вспомнились весёлые корпоративы и быстрое продвижение по службе, приносившее, правда, больше неприятностей, чем денег.

И зачем я отправился в эту проклятую космическую одиссею? Ведь с самого начала можно было догадаться, что без досконального сканирования пространства в районе траектории полёта космического корабля мы угодим либо в пояс астероидов, либо — я угрюмо посмотрел на гигантскую кляксу за панорамным окном — в чёрную дыру. И ведь дёрнул же меня чёрт расщедриться и дать Министерству самим выбирать состав команды. Тут-то они меня и обхитрили. Тут-то и припомнили всё мои грехи.

Вдруг космолёт сотряс жуткий удар, похожий на прямую коллизию с маленьким астероидом. Я выскочил в коридор, готовясь свернуть шею Чепчомбе, который, видимо, вбил-таки очередной свой гвоздь в наш общий гроб.

— Ты! Проклятый тунеядец, — заорал я, подлетев к капитану, — что ты наворотил?

Краем глаза я заметил, что Павел Сергеевич выкарабкался из дивана и теперь решительным шагом направлялся к нам, а точнее мимо нас — в технические отсеки. В глубине души я поблагодарил Чойса за его меткий гвоздь. Хоть душ прочистит от плесени, старый хрыч.

Капитан готов был ответить, как вдруг из рубки донёсся сбивчивый женский голос — сработала система оповещения об экстренных ситуациях. Корабль тряхнуло ещё раз, двухметровый Чепчомба треснулся головой о потолок, меня сбило с ног и вместе с бортинженером покатило обратно в рубку. Благо, катиться было не далеко, а дверь я не закрывал. Не сопротивляясь новой неведомой силе, захватившей контроль над космолётом, я быстро оказался в рубке и теперь уже чётко слышал знакомый голос электронной ассистентки: «Внимание! Перегрев криокамер номер один, два, три, четыре, пять. Внимание! Нарушение герметичности криокамер номер один, два. Внимание!».

Моё сердце упало. В ту же секунду в рубку молча вкатился ошарашенный Павел Сергеевич. Его седые волосы были всклокочены и топорщились как кусты дикорастущей сладкой ваты, а глаза дико выкатились из орбит, грозясь выпасть и укатиться под пульт управления. Я начал беспокоиться за старика, но действовать нужно было немедленно.

— Павел Сергеевич! Первая криокамера отключилась! — бортинженер докатился до стены, я подполз к нему и, схватив за плечи, крепко тряхнул.

— А? Что от меня надо? — удивлённо спросил он, приходя в себя.

— Первая криокамера! — прошептал я ему на ухо.

— Генератор накрылся. Начальник может оттаять, — в ужасе пробормотал старик, — скорей, помогите мне, Петер!

Бортинженер перекатился на живот и по-партизански пополз к отсеку с криокамерами 1-3. От его дремотного забытья не осталось и следа. Я поразмыслил с секунду и, решив, что инженеру видней, поспешил за ним. Тоже на корточках. На пути из рубки мы встретили Чойса, растерянно потиравшего макушку, сидя у двери в мою каюту. Он удивлённо посмотрел на нас. Я хотел было объяснить ему в чём дело, но космолёт сотряс очередной удар, свет моргнул и, сместившись в тоне, став почему-то лиловым.

Времени на объяснения не осталось. Так что я махнул капитану рукой и рывком нагнал бортинженера. Он стоял на коленях у двери в отсек с криокамерами, его руки дрожали, из-за чего несчастный старик никак не мог ввести нужный код на сенсорном экране. Кодовые замки, также как и электронная система оповещения в рубке, шли в комплекте с нашим ценнейшим грузом.

Я оттолкнул бортинженера, и ввёл было первые семь цифр пароля, как вдруг с той стороны двери раздался стук. Три настойчивых удара кулаком в обшивку. Я замер. Павел Сергеевич застыл на месте и съёжился. Чойс выругался и закрыл голову руками.

Я прислушался. Приложил ухо к двери. Бах! Бах! Бах! Ошибки быть не могло.

Он проснулся.

Нужно было открывать… Я потянулся к сенсорному экрану, взглянул на Чойса — он в панике замотал головой, на Павла Сергеевича — он лишь дернул плечами. Я почувствовал, как человек по ту сторону замахивается для очередного удара по двери. Нужно было открывать.

Я ввёл комбинацию. Дверь отсека издала тихий «пш-шик», выдвинулась и отъехала в сторону.

На пороге стоял, в чём мать родила, лидер партии «ДемРес». Его крепкая рука была высоко занесена над гордо поднятой лысой головой. Его хитрые глаза угрожающе сверкали из-под мохнатых надбровных дуг боевого неандертальца.

Таков был президент Демократической Республики — Йозеф Ванцоби.

— Какова обстановка? — спросил он, быстро окинув нас ледяным взглядом.

— Катастрофическая, я полагаю, — протараторил я.

— Предполагать мне тут не надо, — отрезал Ванцоби. — Ты, — он ткнул в Чепчомбу, — докладывай.

— Мы летим в чёрную дыра! — радостно воскликнул капитан корабля.

— Значит, будем из неё выбираться. У вас есть свежий набор одежды?

— У меня — нет, — улыбаясь словно младенец, заявил капитан.

Йозеф повернулся ко мне. Я расправил плечи и немного поднял голову.

— Принеси мне белья… Кто из вас механик?

— Я, — буркнул старик-бортинженер.

— Что с кораблём? Почему тряска и криокамеры не работают?

— Генератор глохнет. Может мышь в него забежала, — тихо проговорил Павел Сергеевич.

— Мышь?! — воскликнул президент Демократической Республики.

— Ну, может быть, не мышь… может быть плесень доконала. Тут ванная рядом, в ней засор пятый день…

Челюсти Йозефа напряглись, губы скривились, а глаза еще раз напряженно осмотрели нас троих. Казалось, что он размышляет о чём-то очень трудном и интересном. На самом же деле, президентский мозг просто еще не до конца оттаял после криокамеры, мы втроём это понимали и потому особо не злились на грубое обращение.

— Так, — президент потёр виски, — ладно. Откуда вы трое таких одарённых выбрались, я узнаю потом. А сейчас — марш за работу, пока этот тарантас на части не разлетелся!

Я поспешил за одеждой, Павел Сергеевич отправился чинить генератор, Чойс постоял пару секунд молча после чего, обрадованный, что про него забыли, юркнул в мою каюту.

***

Временной скачок. Именно так описал свои ощущения Йозеф Ванцоби, когда мы все вместе уселись в круг на полу кают-кампании (из круглого обеденного стола капитан Чепчомба смастерил себе полку для книг).

— Представьте себе: я заснул на Земле, в процветающей высокотехнологичной державе на пороге второго кибернетического прорыва, а проснулся в разваливающейся космической колымаге, летящей к центру черной дыры!

Мы все согласно кивали головами и подавляли неуместные смешки. После двух с половиной часов утомительной работы, мы не способны были поддерживать конструктивный диалог. Какой-то загадочной управленческой магией Йозеф убедил нас привести в порядок корабль: оттереть пылевые наросты со стен; починить генератор и криокамеры, которые он питал; разобраться с негерметично закрывающимся люком второго отсека-дезинтегратора.

Отключить аварийное освещение (весёлые лиловые фонарики) нам так и не удалось — за это отвечал какой-то умный транзистор на дне космолёта. А дно, как было известно всей команде, было захвачено плесенью из ванной.

Не стоит, однако, думать, что товарищ президент, много говорил и мало делал. Отнюдь! Он заварил чай и был этим настолько горд, что сам выпил весь чайник и теперь грозился заварить новый.

— Ну что ж, товарищи, — Павел Сергеевич неторопливо поднялся, — раз на сегодня всё, то я, наверно, спать. А то и без того засиделся со всеми этими ЧеПэ.

— Э, не-ет! — воскликнул Ванцоби и, вскочив, преградил ему дорогу. — У нас же не решена наша главная проблема!

О чём он говорил, никто не понимал. Разве что…

— Ну, нет! — упёрся Павел Сергеевич. — Извините пожалуйста, товарищ президент, но плесень я сегодня выводить не стану! Она может быть и кажется, что локализована только в ванной, но, чёрт меня раздери—

— Мы летим в чёрную дыру! — Йозеф всплеснул руками. — Если мы еще не перешли горизонт событий, то мы выберемся, использовав всю мощь нашего корабля!

— Может лучше вентиляцию починим? — устало спросил я.

Я предполагал, что удивительный ажиотаж товарища Ванцоби связан с тем, что бедняга провёл в морозильнике добрых пять лет. За такое время любой бы изголодался до деятельности. Так что я не старался потушить эту его искру, но предпринимал попытки перенаправить её в более практичное русло.

— Так, уважаемые, — Йозеф вновь переключился на свой «ледяной» голос, — мы тут конечно все в одной лодке, но, если бы не я, вы бы тут всё проели, всё пропили и помёрли б, как мухи. А сейчас смотрите — вы ошиблись: отклонились от маршрута и попали в чёрную дыру. И провалили миссию. Какова была миссия?

— Увезти подальше с Земли президента Демократической Республики и его архив личных дел, а затем доставить их обратно в целости и сохранности через десять лет. — мрачно произнёс я.

— Как тебя зовут? — поинтересовался товарищ президент.

— Петер Марков, комиссар безопасности и конфиденциальности на этом корабле. И, по совместительству, врач.

Ванцоби прищурился. Он явно слышал моё имя в кулуарах Министерства. Осталось надеяться, что не в контексте подлога и подделки ценных бумаг, а в контексте создания «Покоя-4». Хотя в нынешней ситуации не известно, что было бы хуже.

— Ты отвечал за создание моих клонов, да? — вдруг радостно воскликнул Йозеф.

Ах да. Клоны президента. Стандартная практика, удивительно, что он вообще это запомнил.

— Да, заменяют вас сейчас на работе, — я пожал плечами. — Без них вся эта афера «увезти, когда всё опасно и плохо и привезти, когда станет хорошо и безопасно» была бы невозможна.

— Отличный был план, да! — заметил Ванцоби. — Да только вы же его и уничтожили! Опустим сейчас то, что отчасти это вина и Министерства, явно желающего от меня избавиться и взять власть в свои коллегиальные руки — вам этого знать не надо.

— Так вот, — продолжил он и величественно поднял руки над нашими головами, — нам нужно выкарабкаться из этой дыры во что бы то ни стало!

— Если нам уже пересёк горизонт событий, да? — издевательски заметил Чойс. — Дыр утянет — назад не даст!

— Да, мне бы не хотелось тратить последние дни на напрасные попытки выбраться, — кивнул я.

— Вы всё-таки прогуливали школу, — сказал Йозеф Ванцоби разочарованно. — Когда мы пересекаем горизонт событий, мы не превращаемся тут же в облачка из элементарных частиц. Напротив — мы счастливо продолжаем существовать! Ничего не меняется! Мы просто продолжаем лететь в чёрную дыру! — я с удивлением и недоверием слушал, вглядываясь в восторженное лицо президента. — И будем лететь вечно! И всё у нас будет хорошо! И будет всё время в мире, чтобы выспаться! И наверстать упущенное в школе.

— Я пас, — Чойс резко встал и, ни на кого не глядя, быстро ушёл в рубку.

— Хорошо, — Йозеф пожал плечами, — Павел, тебе нужно найти всё, что высасывает энергию из двигателей и отключить — нам понадобится максимум мощности, чтобы сделать рывок и вырваться из лап дыры. Петер, тебе нужно разобраться с пультом в рубке — проверь, что всё работает и, к примеру, искусственная гравитация вдруг не отключится. Понятно? Я пойду, чаю нам сделаю. Через час жду вас здесь с хорошими новостями.

Корабль погрузился в тишину, и мы разошлись. Каждый ушёл выполнять своё задание. На душе было неспокойно. Что-то в фигуре товарища президента меня смущало. Хорошего человека в холодильник не положат. Хороших людей любят, и жалеют, если их что-то тревожит. А у этого явный синдром самозванца, он боится без власти остаться, чувствует свою неуверенность и не даёт другим задавать вопросов. И это явно не просто последствия долгой заморозки.

В рубке меня ждал наш добрый капитан. Он стоял у панорамного окна и, кивая в такт какой-то беззвучной песне, откручивал с пульта управления тумблер регулировки кондиционера. Дождавшись, когда я закрою дверь, Чойс Чепчомба заговорил.

— Я всех людей люблю. Детей, женщины, мужчины, Павел Сергеевич — всех. Но те, кто власть — те не люди, — он скорбно посмотрел на меня и виновато улыбнулся, как будто извиняясь за то, что не способен полюбить чиновников. — С президента говорить не буду. Не люблю.

— И меня, значит не любишь, Чойс? — спросил я.

— Ты не власть. Петер. Ты, во-первых, врач, а не власть.

— А ты тогда кто, не капитан-начальник что ли?

— Я в деревне родился. Мы там как общиной жили. Всё моё, всё твоё. Я так и живу. А потом Демократическая Республика. И всё твоё больше не моё. И всё власть. И что моё то их. Я человек простой — делюсь со всеми. Но чем делиться, если ничего нет?

Я вздохнул. Это был не первый раз, когда капитан говорил что-то подобное.

— Ты стол разобрал, друг. Тумбочку, три стула, микрофон, десяток гранёных стаканов. Не знаю, куда делись все грязные наволочки, но вот за них тебе спасибо — видеть уже не мог этот рассадник вшей и блох. А про Йозефа Андреевича это ты зря — он не плохой человек, просто у него свои методы, он… другой, — не знаю, кого я убеждал — Чойса или себя. — Он сказал, что вытянет нас из дыры…

Я подошёл к пульту управления, капитан посторонился, но тумблер из рук не выпустил. Рубка была в полном порядке — это было, пожалуй, единственное место во всем космолёте, которое не нуждалось в починке.

— Не вытянет! — скорбно воскликнул Чойс. — Машину поломает, мотор убьет, нас всех — тоже. Мы слишком далеко внутри. Раньше нужно было, если хотели. Теперь только падать.

— Откуда ты знаешь? — насторожился я.

— Я капитан. Обязан. Астрофизика, механика высших сфер, планетарная термодинамика — всё это знать должен капитан хороший. Я знаю. А власть — нет. Он не физик, он говорит только. И то плохо.

Я замер в раздумье. Черная клякса с цветным ободком приближалась, протягивала к кораблю свои мрачные щупальца. Она была раза в два-три больше, чем утром.

— Надо сказать Йозефу, — уверенности в моём голосе не было, — он поймёт.

— Ты веришь? — удивлённо спросил капитан. Я должен был признаться, что не верю. Уж слишком долго мы жили в Демократической Республике, чтобы не знать нрава своего президента.

— Что же мы с ним делать будем, а? — спросил я устало (мне давно уже было пора спать). — Попросим его обратно залезть в свою пробирку?

— Ты доктор, у тебя транквилизаторы, — улыбнулся Чойс. — Вкусные, на самом деле. В чае размешать — будет что варенье.

— Это должностной проступок, — уныло пробормотал я. — Может быть даже предательство родины.

— Ты неустойчивый человек, Петер. Быстро думаешь, быстро мнение меняешь, — улыбнулся мне капитан Чепчомба, и я согласился, подумав лишь в своё оправдание, что это издержки профессиональной деятельности.

***

Павел Сергеевич лежал без чувств на диване. Йозеф куда-то отлучился, а мы с Чепчомбой сочувственно склонились над стариком.

— Я шестьдесят лет работал. Ни одного раза не спал как человек. Дышал пылью и опилками, таскал ящики, тома учебников наизусть заучивал. Получил за свои заслуги астму, хронический гайморит, близорукость, артрит и гипертонию. Решил, что вот сейчас отдохну. И ты, — он указал на меня дрожащей рукой, — и он (бортинженер лишь повёл бровями, подразумевая президента) … гоняете меня, как собаку. Что скажут — то я и сделаю, но вам должно стыдно быть…

Мы с капитаном переглянулись. Павла Сергеевича надлежало оставить в покое — Ванцоби его совсем загонял. От такого неуважения к старику, даже моё чёрствое сердце наполнилось ненавистью. Что-что, а даже я не позволял себе так нагло эксплуатировать своего коллегу.

На исходе был час, отведённый нам на подготовку корабля к рывку. Мы были готовы. Я взял из врачебного набора в моей комнате несколько транквилизаторов покрепче и спрятал в рукав. Чойс предупредил Павла Сергеевича о готовящейся спецоперации и тот лишь вздохнул, однако в этом вздохе, как мне показалось, звучало облегчение. И вот, наконец, в кают-кампанию чинно вошёл президент Демократической Республики. В руках он гордо нёс толстенький чайник зелёного чая.

Я в панике взглянул на Чепомбу — транквилизаторы были цветные, как детские мелки, и в светлом, почти прозрачном, зелёном чае были бы видны, как солнце в ясный день.

— И так, товарищи! — начал свою торжественную речь Йозеф, однако, заметив, что Павел Сергеевич пребывает в своём любимом около-коматозном состоянии, остановился. — Павел, прошу за стол!

Павел пробурчал что-то нечленораздельное.

— Без вас мы не начнём! — повысил голос президент.

Мы с Чойсом напряжённо переглянулись. Между тем, Йозеф Ванцоби, с чайником в руках, угрожающе навис над немощным стариком.

— Это недостойно патриота! — Йозеф воздел руки к небу.

— Оставьте в покое Павла Сергеевича, он устал, — я поднялся и сделал шаг в его сторону.

— Я сплачиваю команду, прекратите! — президентские глаза грозно посмотрели на меня из-под грузных бровей.

— Павел, — продолжил он, наклонившись к самому уху старика, — не заставляйте ваших товарище-

В это мгновение немощный старик вдруг обхватил крепкую президентскую шею и кряхтя, повис на ней, как гиря. Для Чойса это был будто условный знак — он метнулся в президентские ноги и рухнул вместе с ним, оставив вмятину на полу.

— Петер! — воскликнул капитан, но я всё понял без слов.

Будто ниндзя под покровом тьмы, я совершил неимоверный кульбит, вытянул руку и, поймав удачный момент, откупорил транквилизаторы и махнул рукавом. Бросок был не очень удачным, я промахнулся мимо запрокинутой головы Ванцоби и рассыпал порошок на всех вокруг. Кают-кампанию наполнил радужный буран. Цветные частицы летали повсюду, кружась, опадая и снова взлетая. Они оседали на наших легких, губах, волосах, успокаивая и отяжеляя тела дремотной негой. Очень быстро руки Павла Сергеевича ослабли, Йозеф сделал рывок, однако запнулся о капитана Чепчомбу, потерял равновесие и громко всхрапнул, засыпая, ещё не долетев до земли.

***

Естественно, мы очнулись раньше него. Несчастный всё же еще и головой об пол ударился. Соблюдая все возможные меры приличия и безопасности, мы сняли с Йозефа Ванцоби всю одежду, обтерли его дезинфицирующим средством и со всем уважением уложили обратно в криокамеру номер 1. Павел Сергеевич запустил процесс консервации, и спустя пару минут, президент был надёжно загерметизирован как одинокая килька в пустой банке.

С того дня мы так и продолжаем падать в чёрную дыру. Однако, наша жизнь больше не представляет собой саморазрушение перед лицом неминуемой смерти. Бортинженер превозмог свою лень и собрал небольшой парник, в котором мы выращиваем овощи и укроп. Чойс Чепчомба выковырял гвозди из моей двери и помог починить систему вентиляции, которая не работала без пропеллера (пропеллер обнаружился под капитанской койкой). А я… Что ж… А я иногда захожу проведать криокамеру номер 1, и долго вглядываюсь в запотевшее стекло. Мы планируем вывести плесень с корабля и начать наконец-то мыться как люди. Мы всё ещё падаем в чёрную дыру. Но теперь мы падаем по-другому. И, как по мне, в этом есть заслуга Йозефа Ванцоби.