Глаза попутчицы шальные,
Глубины потайные:
В зеленом море
Плывут золотинки в фуроре,
Отдавая должную фору
Зрачку — вулкану-сеньору…
Бьётся фотонов поток
В черный зрачок,
И вена, как алкоголика щенок,
Ползёт в глазной белок:
Испить водицы хмельной,
Налитой в миску дрожащей рукой…
Пожалуй, можно и остановиться:
И чем-то другим вдохновиться:
Сиденья поручень,
Ну, чем не противень
В четвертом измерении:
Микрокосмоса продолжение…
На нём плавится солнечный луч
На вкус он, несомненно, жгуч,
Не веришь? Найди его отраженье —
В пятом измеренье:
С опарышами фрикасе оленье,
Из мухоморов сухое печенье,
Под соусом бушменов ля бешамель
Вермишель в форме гантель.
А вот и шмель
Влетел в окошко, не улетел:
Коснулся моей щеки лапкой мохнатой,
Гнусит под ухом ноткой хрипловатой:
"Тётенька, держись,
Тянись, но доберись…".
Сказал — и улетел,
На переднем стекле машины затвердел…
Плафон на крыше,
Как символ знака свыше,
Протелеграфировал мне:
"Побрей щетину на кабане,
После того, как ошпаришь
И где-то в нём печёнку нашаришь...
Но прежде бей в сердце
Не затягивай свое скерцо,
С кабаном шутки плохи,
Гаси в его глазах сполохи…
Заверни в крапиву его бедро,
Оно будет нужным придатком к болеро,
Которое ты оденешь,
Когда перед вертухаем предстанешь,
Готовясь к встрече с любимым,
В зоне от тебя хранимым…
Собери родных и близких,
За столом с чашами опят склизких,
Жаренной печенки и с водкой,
Тушенной капусты сковородкой…
Возьми с собой напутствие гостей,
Прежде чем выйти на хайвей...
Угости их от души,
На дорожку рюмку водки осуши... ".
"Точка — тире — точка... ".
Где, где твоя заточка?
Всё рефлектируешь, курсируешь,
Всё слова нужные редактируешь:
"Дорогой — дражайший —
Мои желания предупреждавший…".
"Точка — тире — точка…".
Не вырывай на поляне грибочка,
Не ставь вопроса: «Это точка? ".
Мужчина без ухода —
Как без колеса у лунохода.
"Точка — тире — точка…".
Ведёт цыплят за собою квочка,
А петуха лишили родни —
Предмет домашней он стряпни:
Ножки его торчат из казана,
Раскалились угли под ним докрасна…".
Сказал плафон своё, погас,
Едва виднеется на крыше его анфас…
Чу! Шмель мохнатый вернулся ко мне.
И вновь заиграл на бас струне:
"Тётенька! А ты, смотрю,
Готова, в ноздрю с ноздрей,
Идти по перегною из листьев,
Оставляя на них узоры копытцев…
В мазохизм потянуло?!
Выглядишь сутуло,
Как стул, задвинутый под стол…
Тётенька, будь как ледокол,
Раздели с любимым престол…".
***
В висках мучительно стучит:
Бойся сдвига в мозгу литосферных плит…
Эка, куда занесло,
Пора. Закрывай воображенья гало!
Ну, мало кто рядом с тобою сидит,
До конечной остановки может и не досидит…
А ехать - то далековато,
В места, где жутковато:
Суженый — ряженый на нарах,
А был-то главным в казенных амбарах,
То ли просчитался,
То ли не поддавался
На просьбы начальства делиться:
С главным управителем амбаров подружиться…
Как славно начиналось,
Так хорошо всё продавалось:
В обмен на подчиненье,
Получи начальства уваженье.
Иначе с бедой не совладать,
Всю жизнь будешь страдать:
"Судьба гвоздями прибивает,
И до земли голову сгибает,
В назиданье массам
И горделивым одиночным плавбазам,
Мишенью, доступной для всех,
На столетний высокий орех,
Одиночек — бунтарей,
Тех, кому средь февралей
Таких родных, роковых,
Худых и ледяных,
Вдруг захотелось босиком,
С карманом, заполненным баблом,
Пройтись небрежно пляжами,
Когда-то заполненными марсельскими апашами…
Неплохо продолжить перечень благ,
Не закрывать заголовок — аншлаг:
Свой кров делить с блондинкой,
Чья мать была аргентинкой…
Родителям дать содержание,
А значит — и выживание…".
Если нет у тебя на это права по рожденью,
Получишь ты без промедленья
Отповедь сильных мира сего —
Озвучит его прирученный попугай-жако:
"Ты на святое покусился —
Ещё ты не дослужился,
Палаты каменные тебе не к лицу,
Походи пока что на плацу…".
Но кто бы меня оспорил:
Кому бы я ни проспорила?!
С годами мудрость нам даётся,
Не сразу рыбка золотая попадётся,
Против лома нет приёма —
Нет прохода в гуще бурелома.
Итак, запомним аксиому:
Пусть будет стыдно бунтарю былому:
"Умение делить общественный пирог
Даст ласковый песок
Под ноги в старости.
В мятежной молодости
Будь ковриком под ногами сильных,
Пока их имена не скроются в тени камней могильных...
Живи под чутким руководством!
Бахвальство превосходством
Всегда грозит банкротством,
Неоплаченным срочным счётом…
Это как перст судьбы:
Скрипят — качаются дубы,
Бессильно против них торнадо.
Касательно осин, берез и прочей мелочи,
Зачисленных судьбою в неучи,
Не жалко таковые ликвидировать,
Законы жизни проиллюстрировать:
Не лезь с посконным рылом в калашный ряд,
У сильного всегда бессильный виноват…".
Замели молодого мужа,
Теперь тюремный чинуша
Будет перед нами кичиться,
Ну как тут веселиться…
Ну, да, отец говорил, все горячей:
"Пора, пора, взрослей!
Суженого на коне не объедешь,
Зато на кривой козе к нему подъедешь,
Надо будет: словами улестишь,
Надо будет: на Луну с ним полетишь,
Надо будет: и неизвиняемое извинишь,
Надо будет: неисповедимое пояснишь…".
Всё вроде сделала,
Его приметила,
Понравился своим умом,
Пусть и не был коренным москвичом.
В почете был средь учителей,
Новоявленный Фарадей.
И ходила я радостной походкой,
А надо было подо льдами подлодкой!
Не глянулся отцу будущий зятёк,
Слюной злобной родитель истёк:
"И это выбор твой:
Учителишко смурной!
Пусть пишет уравнения ночами,
А днём-то под ногами
Большого человека крутись,
Уменья и терпенья наберись…".
Все бы да хорошо:
Тесть похлопотал ужо,
Ужом в чащобе полз любимый человек,
Попал, однако, в заполненный кобрами ковчег,
Его терпели, пока что тесть был жив,
Не вписался он в привычный нарратив…
Кто же знал, что дни
Дражайшего родителя сочтены:
Недолго зятёк на новом посту обретался,
Подставили его — он облажался…
Впрочем, пусть земля будет родителю пухом,
Его нельзя было назвать тугоухим,
Команды исполнял исправно,
И лямку тянул со всеми на равных…
А обещал быть знаменитым химиком,
Недомолвок в науке противником…
"Капризная жена — маленькая зарплата":
Разрушение формулы в обретении поста бюрократа…
Как знать: быть может,
Сидящий на нарах муж обстоятельства искрошит:
Камень точит вода,
А землю — борозда…
***
На последней свиданке,
Рассматривая надпись на банке
Со сгущенкой,
Нагнув голову с шапчонкой,
Прошептал мне: "А я нашел апофему…
Решил свою дилемму,
Коня взнуздаю,
Теперь не проиграю…
Жизнь продолжается,
Человек с судьбою сражается…".
Я поняла: "Это не безумные словоизвержения:
Никто не остановит его стремления
Догнать, сдержать
И перегнать…".
В местах не столь отдаленных,
Где обретаются тела и души судьбою обойденных,
Не потерять себя возможно
Если неотложно
Готовить себя к свободе:
Достойному месту в бесконечном хороводе
Амбиций, вожделений и обид,
Именин, свадеб, панихид…
Пора бы остановиться…
Так недолго сознания лишиться:
Не проехать бы заветный поворот,
И не лишиться божьих щедрот…
***
Но проходит минута, другая,
И приходит ко мне мысль шалая:
Попутчица похожа на Милу,
Так звали мы Тамилу,
Подругу сызмалетства,
Заметную деталь нашего дворового детства.
Она была шумной,
И немножечко бездумной:
Таскала приблудных щенков домой,
К маме своей немой.
Котят брала с помойки,
Не боясь головомойки.
Мы приходили тайком
Воспользоваться запретным плодом:
Потискать щеночка, котятку,
И уложить их в кроватку…
Ну, где нам, одиночкам,
Делить ломоть хлеба по кусочкам,
А кровать — с сестрой,
А стол — с бабушкой,
Преимущественно блажено-пьяненькой…
Но такой говорливой,
Шутливой, терпеливой.
Она — семьи несменный рулевой.
Собаки лезли ей в подол,
Муки грубый помол
Вырастал под её руками в каравай-разносол…
Нам тоже доставалось:
По нашим ртам разбиралось…
Нас мамы ругали
И наши детские мозги напрягали:
"Это плохо делать, что думаешь:
Хорошее и плохое напутаешь…
Молчание — золото,
Береги честь смолоду…".
Но эти слова были между делом —
Звенели мамы высоким децибелом:
"Дворовая кошка — источник инфекции,
Надо бежать на станцию дезинфекции…".
Мы выросли,
Удобные норки вырыли.
В них так хорошо прятаться,
В тёток недовольных превращаться.
Но иногда приходила мысль шальная:
Не выпала ли Миле карта козырная?!
Мужчина тот же щенок,
Поначалу только колченог:
Мила вышла замуж рано,
Была она избраннику желанна.
Молодые как-то быстро уехали,
До Нижневартовска доехали.
Мила в посёлке кашеварила
И отнюдь себя не состарила,
Рожая сыновей да дочерей,
Она отправляла их куда потеплей,
Они толкались в тесной квартире бабушки,
Под ласковым присмотром прабабушки,
Среди приблудных котят и щенков,
Среди немногих с вещами узлов…
Муж Милы буровые трубы на КрАЗе возил,
Немного ножку волочил,
Отрезали пальцы на ноге.
Заморозил. Когда сбился с дороги на грузовике.
А в остальном был записной:
Такой весь веселый, трудовой…
Бабушка Милы как-то сказала мне:
"Миле повезло, прибавка в нашей казне —
Зять…А каким, я помню, он был щенком,
Едва жужжащим в мраке ночи комаром…".
***
И вспоминаются слова бабушки Милы — Тамилы:
"Не рви из мужика жилы…".
И вправду. Это сделает жизнь:
Вереница бесконечных тризн,
Череда обретений и потерь:
Не купленный дорогой шифоньер,
Шарфов чужих в партере колючий мохер,
Звание "Пенсионер",
Остановивший тебя на улице милиционер…
Утраченный с годами глазомер,
Появившийся рядом с домом бэтээр,
Не выросший из асфальта зеленый росток,
Последний из рук бабушки слоёный пирожок…
Полученное новое звание,
Нейронов и аксионов усыхание,
Рождение первого внука,
И вернувшийся из небытия нахальный журналюга:
Он вспомнит все твои грехи —
Человека от сохи,
Как ты поднимался,
Как ты на кусочки разрывался,
А потом опять собирался,
И заново рождался…
***
Чужую беду, как и положено, она руками развела,
Себя отнюдь не уберегла:
Дед Милы — Тамилы пил по-черному,
Ушел он из жизни по-минорному,
На крыше чистил снег. Сорвался
С пьяной лавочки. Разбился.
Лежал в гробу благостный,
Такой весь непривычно достаточный…
Бабушка взяла в тот день страшную клятву:
"Тамила, не будешь пить. Отраву
Выпьешь, если дам,
Давай поладим по душам…
А водку ни-ни,
Дадут тебе стопку, урони…".
***
Вряд ли моя попутчица была Милой — Тамилой,
Она стала златокрылой,
Той самой, которая оберегает,
Судьбы удары предупреждает…
Заслужила свое счастье,
На тонком запястье
Золотой браслет,
А в чашке для питья — ароматный шербет…
Говорили: она открыла на трассе кафе,
Там медовуху подавали в ендове,
Супы не переводились,
А печеное на ура расходилось…
А я всё еду к своему щенку,
Одинокому палому листку…
Смогу ли я быть опорой,
На ухабистой дороге рессорой?!
Отвечу ли я на его мольбу:
"Поклонись за меня жестоковыйному серпу:
Я колос одинокий,
Весь неширокий, невысокий,
Одно зерно осталось у меня,
Пусть и манит меня холодная стерня,
Хочу я донести его до тебя,
Дубок молодой взрастит наша волшба:
Быть может, хватит у нашего сынка ума,
Жить, себя и нас, не срамя…".