Скорбь.
Грозин (по паспорту Грачев Виталий Николаевич) спал тяжелым сном сидя за столом, уронив немытую голову на руки. За окном под буграми низких туч шла похоронная процессия.
Хоронили Витьку: единственный друг Грозина умер позавчера. Грозин не знал этого. Никакие новости не могли пробиться сквозь зализанное октябрьскими ветрами окно.
Погрузившись в грязный автобус, что трясся на холостом ходу, небольшая скорбная процессия уехала со двора. Стало тихо. Старый дом негромко поскуливал трубами, скрипели отошедшие листы крыши.
Мир продолжал крутиться, нагоняя ветра на Станковск, старейший фабричный город, похожий на стертую трудовую ладонь.
Вдруг в абсолютной пустоте вспыхнул маленький огонек, похожий по цвету на панцирь майского жука, потом поплыли белые пятна и резкая боль тянулась, как удар молнии от глаза куда-то в череп.
Сознание возвращалось в покинутое тело, как возвращаются люди в брошенные когда-то жилища.
Пальцы нащупали пустой стакан, но сил взять его не было, и он просто оттолкнул его.
Тошнота обхватила его за шею и понесла в уборную. Нажав на слив, Грозин вышел и побрел в единственную комнату, где на продавленном, затертом старом кресле лежали лоснящиеся от грязи джинсы.
Не надевая их, он нащупал в кармане деньги — это хороший знак. Накинув на себя старое, много раз чиненное пальто, Грозин схватил с приколоченной вешалки ключи, те, весело звякнув, упали ему в ладонь.
Тяжело передвигая ногами, Грозин спустился по шести ступеням лестницы и вышел в пустой, молчащий двор.
Витька жил в соседнем подъезде. Жена Витьки, огромная, похожая на бульдога женщина, не любила Грозина, а потому они придумали свой способ коммуникации: если Грозин не хотел подниматься на второй этаж, он просто звал старушку с первого этажа, которая все дни свои проводила у окна, словно летописец, записывавший бытие жильцов дома номер семь по Смоленской улице, и заводил с ней разговор; а так как старушка была глуховата, говорить приходилось громко — Витька это слышал и сам спускался к нему.
Он позвал Екатерину Дмитриевну, но она не ответила. В квартире ее было темно, телевизор, что обычно работал и светил таинственным голубым светом на всю квартиру, был выключен.
Это показалось Грозину странным: недвижимая, как маяк, Екатерина Дмитриевна, не ходившая никуда дальше лавки, вдруг покинула пост. Но он не стал заострять на этом внимание, развернувшись, поплелся в сторону рынка, там, в одном из старых двухэтажных домов, был их с Витькой «пятачок», где можно было культурно посидеть, если позволяла погода.
Лужи, осколками разбросанные по дороге, отражали в мутной воде клочки неба и черных тощих ворон. Иногда по ним проезжало колесо, и они теряли фокус, распускались кольцами, а редкие пузыри, появившиеся на их поверхности, тут же лопались. Навстречу Грозину шел высокий, тяжелый мужчина; в руках он держал две тяжелые авоськи с продуктами, кожаная кепка была ему мала и нелепо сидела на его огромной бритой голове. Увидев Грозина, он, не подавая руки, поприветствовал его и спросил:
— Ну что, Марк Твен ты наш, написал чего нового? — и, прыснув себе в усы, похожие на медную щетку, пошел дальше.
Холодный ветер вдруг ослаб, побросав подхваченный им мелкий мусор, словно ребенок, которому надоела его игрушка.
Тучи, как вспененное море, плыли по небу — медленно, как неизбежность. Огромный темно-серый массив соскальзывал с небес, упираясь в горизонт. Испуганный город молчал, он втянул в себя все свои звуки, за редким исключением выпуская рокот мотора или случайный крик вороны.
Грозин подошел к магазину, не без усилий открыл со скрипом дверь. Мерное гудение холодильника, стертый до дыр линолеум, ставший традиционным запах грязной тряпки и водки пробудили в Грозине желание выпить.
— А, мусье писатель! — не без сарказма в голосе приветствовал его продавец Костя, которого они с Витькой и другими постоянными клиентами почему-то звали Гавр.
— Витьку не видел? — подав ему руку, спросил Грозин, рука была влажной и холодной.
— Упаси Бог, — перекрестившись, проговорил Гавр.
Достав два граненых стакана, он поставил их на жестяную столешницу своего прилавка, открыл дверцу где-то внизу стоящей тумбы, достал оттуда бутылку водки, закрыл дверцу и со вздохом пошел по узкому магазину. Пройдя мимо Грозина, он закрыл дверь на замок и повернул табличку с надписью «Открыто». Затем так же молча он, прошаркав мимо Грозина, зашел обратно за прилавок, взял с полки свежую буханку хлеба и, отрезав от нее два одинаковых куска, положил их рядом со стаканами.
С хрустом он провернул крышку от бутылки в своей руке, словно сворачивая голову курице. Меняя тональность, бутылка разливала по стаканам свое содержимое.
Пустую тару Гавр убрал под стол, затем посмотрел на Грозина с грустью в глазах, сказал:
— Ну, помянем, — и, громко выдохнув, уже собирался влить себе в рот стакан, как Грозин остановил его рукой.
— Кого помянем, Гавр? Кто умер-то?
— Ты, Виталий, часом не болен, может горя не осознал?
— Я здоров, какого горя, я не понимаю, о чем ты?
— Так, это, погоди, — Гавр почесал бровь. — Ты позавчера Витьку видел?
— Нет, в последний раз виделись на прошлой неделе, он с Маринкой к матери ее мотался, помогал там что-то с сараем.
— Ох, Виталий, Виталий… в общем, это, Витька умер.
Не то чтобы Грозин сильно расстроился, но водка была уже налита, хлеб отрезан, а дверь закрыта.
Он спросил:
— Как?
И пока Гавр рассказывал, что Витьке стало плохо, а жена не выпустила его похмелиться, Грозин молча взял стакан, поднес его к губам и, резко запрокинув голову, опустошил его в два глотка. Он взял хлеб, вдохнул его свежий кисловатый аромат, затем отломил кусочек и зажевал его, небрежно закинув в рот. Гавр тоже выпил свой стакан, повторив все в точности за Грозиным, и уже после, на выдохе, сказал почти шепотом:
— Все поехали его хоронить, Маринка утром забегала, взяла пару бутылок да хлеба. — Поморщившись, Гавр вытер рот грязным рукавом белого торгового халата.
Мыслей не было, но было ощущение жизни, всасываемой каждой клеточкой организма Грозина. Каждый его сосуд, каждый капилляр гнал тепло, согревая, словно изразцовая печь в старых домах. Вселенная будто нежно прикоснулась к его щекам своими ладонями и поцеловала дитя свое неразумное в темечко.
— Хороший был человек и друг, — вдруг, после затянувшегося молчания, произнес Грозин. Затем он повернулся к Гавру и сказал, как-то живо и с командной ноткой в голосе:
— Так, дай-ка мне пузырь «Свояковской», пачку сигарет и стакан.
— Опять в долг? — с унынием в голосе спросил Гавр, доставая потрепанный бухгалтерский журнал.
— Держи, жлоб пересыпский, капиталистишка жалкий.
Шуршащий пакет был выброшен в урну, а содержимое перекочевало в карманы: бутылка во внутренний, сигареты в боковой.
В кармане осталось денег ровно на дорогу до кладбища и обратно, благо ехать было недалеко.
Грозин подошел к остановке и прильнул к мокрой стене спиной. В ожидании автобуса он смотрел в сторону почти пустой улицы: редкие прохожие в бесцветной одежде, пара бездомных собак, поджав хвосты и озираясь, пробежали в подворотни. Крупные капли прошедшего утром дождя падали на жестяные подоконники. Влажный воздух невидимой ватой окутывал город.
— Как же буднична смерть, — подумал вдруг Грозин, перебирая ключи в кармане.
К остановке медленно подошла низенькая старушка — сгорбленная, уставшая. Она поставила трость и оперлась на нее двумя руками.
Тяжесть прожитых лет сжала ее, согнула и почти ослепила. Достав из кармана растянутой вязаной кофты маленький кошелек, она раскрыла его узловатыми пальцами, похожими на корни дерева.
По звуку монет и ее тяжелому вздоху Грозин понял, что денег у нее мало.
Грудь его внезапно сдавило мучительное сострадание, он молча подошел к старушке, сунул руку во внутренний карман пальто и выудил оттуда мятые купюры.
Старушка еще долго бормотала слова благодарности ему вслед.
Грозин пошел пешком. Путь до кладбища большую часть шел в гору, подъем был плавный, но постоянный. Начинал накрапывать дождь. Проходя мимо здания бывшего издательства «Пламя», Грозин остановился, достал сигарету и, прикрыв ее рукой от дождя, закурил.
Когда-то, в далекой прошлой жизни, он был известным писателем: его книги стояли на полках книжных магазинов, а главы его главного романа изучали в институтах.
«Земля Победителей» — роман о том, как группа молодых, только что закончивших институт агрономов, берется озеленять неплодородные северные земли.
Несколько литературных премий, государственные награды на высшем уровне; его приглашали на радио, он ездил в заграничные командировки, где выступал на одной сцене с мировыми звездами литературы. Один китайский писатель-сатирик назвал роман Грозина гимном человеческому характеру, воле и трудолюбию.
Дождь усиливался, старое пальто становилось тяжелее, ноги скользили внутри мокрых башмаков. Огромной черной рекой вилась дорога, дождь лил сплошной стеной, еще один поворот — и Грозин увидел бледно-зеленые ворота и открытую калитку — вход на кладбище.
И только тут он понял, что не знает, где конкретно, в каком секторе, будут похороны.
Чертыхаясь, он вошел на кладбище, которое больше было похоже на чащу. Маленькая белая церквушка едва проглядывала. Густые высокие кроны деревьев сцеплялись голыми ветвями, словно пальцами. Мраморные плиты блестели от дождя. Грозин шел, всматриваясь в ровные ряды могильных плит, с которых на него смотрели едва видимые лица усопших, изображенных на них. Лица прошлого, лица некогда улыбающиеся и грустящие — теперь просто оттиск на мраморе. Он услышал вдали голос и пошел по направлению к нему, и увидел людей, прятавшихся под зонтами, по которым барабанил дождь.
Он подошел к краю небольшой толпы, встал и сделал скорбный вид. Батюшка монотонно читал молитву, затем кто-то подошел и начал тихо говорить, но Грозин слышал лишь короткие обрывки фраз: про хорошего человека, про отзывчивость и что-то про большое сердце. Непогода отняла у присутствующих желание что-либо говорить, и после второго всем стало понятно, что больше сказать нечего и некому.
Люди стали двигаться к выходу, где их ждал автобус. Грозин тронул за плечо впереди идущего, тот обернулся:
— Слышь, может это, помянем тихонько? — спросил он у низенького худощавого мужчины в куртке, которая была ему велика, отчего он делался еще меньше, чем есть на самом деле.
Поправив рукава куртки, мужчина, как бы отбрасывая сомнения, слегка махнул рукой и сказал:
— А, давай, все равно поеду вторым автобусом.
Они отошли к сторожке у входа, в ней никого не было, охранник, видимо, приходил ближе к вечеру.
Грозин достал стакан, откупорил водку, мужчина достал из пакета пластиковый стакан и напиток в пластмассовой бутылке.
Они молча налили по стаканам каждый свое.
Грозин дал стакан с водкой мужчине, тот выпил, запил напитком и наполнил стакан снова, Грозин снова налил водки и убрал пустую бутылку под ноги.
— Ну, за Витьку, — сказал Грозин и, выдохнув, опустошил стакан за один большой глоток.
Затем, поморщившись, он взял у мужчины стакан с напитком, тот что-то сказал, но Грозин, подняв указательный палец, дал понять, чтоб тот подождал мгновение.
— Я говорю, какого Витьку? — повторил свой вопрос мужчина.
— Как какого — покойного, мы же его хоронили? — ответил вопросом на вопрос Грозин, доставая очередную сигарету из пачки и предлагая ее мужчине.
Тот жестом отказался, но вслух произнес:
— Ты, друг, перепутал чего-то, мы хоронили двоюродную мою бабку по матери, Алевтину.
Грозин молча прикурил, посмотрел пристально в глаза мужичку и, выпуская дым, сказал:
— Ну, значит и ее помянули. Земля ей пухом.
Мужчина вдумчиво кивнул, вздохнул, затем полез в пакет и достал оттуда еще одну бутылку.
— Давай по-человечески помянем Витьку, я его хоть и не знал, но думаю, был он человеком куда лучше этой старой сволочи, — ему не пришлось объяснять Грозину, о ком речь, все и так было понятно.
Дождь стих. Домик сторожа пах табаком и чем-то неуловимым из детства. Сквозь исхудавшие тучи стало пробиваться бледное солнце, рассыпая свой свет робкими лучами.
Они выпили, помолчали, потом Грозин спросил у мужичка, куда они поедут, и оказалось, что им по пути.
В автобусе Грозин ехал молча, тупо уставившись в окно.
Вся абсурдность жизни, вплетенная в вечный поиск ее смысла, сейчас находилась на кончиках пальцев Грозина; миллионы слов, скомканных, словно листовка, сейчас распрямлялись и становились перед взором его в стройные ряды предложений.
Давно уже покинувшее его вдохновение вдруг вздохнуло, оно открыло глаза и потянулось к нему, как бывает тянется ребенок к отцу.
Грозин стал выводить пальцем на ладони слова, чтоб не забыть. Так он и проехал до своего района.
Автобус шикнул на него воздухом, потом неохотно тронулся дальше. Войдя в свой двор, Грозин увидел привычный голубой свет на первом этаже второго подъезда своего дома; внизу стояла жена Витьки и прощалась с женщинами из соседних домов.
Увидев Грозина, она громко сказала ему:
— Виталик, подожди, не уходи, — утерев слезы платком, она попрощалась еще раз с женщинами и сказала Грозину следовать за ней.
В узкой прихожей Марина, не включая света, сняла обувь и машинально надела тапки. Мокрую куртку-пуховик она сняла и повесила на балконе. Грозин молча и смущаясь последовал за ней. В комнате стоял неубранный стол, на нем еда и тарелки с ее остатками. Марина возилась на кухне с посудой, затем открыла дверцу холодильника и, кряхтя, достала что-то с полок в самом низу.
Она, переваливаясь, словно медведь, вошла в комнату, неся чистую тарелку и вилку в одной руке и стакан с бутылкой водки, покрытой инеем, в другой.
— На вот, поешь да помяни дружка своего закадычного. — При этих словах глаза ее наполнились слезами, она села и по-бабьи закрыла лицо руками; плечи и спина ее тряслись в такт ее рыданиям.
Грозин хотел ее утешить, как-то поддержать, может даже погладить, но испугался. Он, как всякий мужчина, боялся женских слез и не знал, что делать с ними.
— Ну не по спине ж мне ее хлопать, — говорил сам себе Грозин, беспомощно смотря на Марину. Она, шмыгнув носом и вытерев слезы пальцами, уводя их куда-то за уши, сказала:
— Давай, ешь! Вон салатик, вот курочка, Витька любил ее, вот бери холодец, Ольга Маслова с восемнадцатого дома принесла.
Она взяла бутылку, резким движением открыла ее. Налила себе в рюмку и хотела было уже наливать в стакан Грозину, но тот подставил чью-то пустую рюмку, стоящую на столе.
Марина посмотрела на него с удивлением, но налила все же в рюмку.
Они выпили, не чокаясь.
— Курить-то есть у тебя, Виталь?
Грозин потянулся было к карману, но вспомнил, что снял мокрое пальто в прихожей, и пошел за сигаретами, оставляя мокрые следы на оранжевом линолеуме.
Она снова налила, они выпили, потом она закурила вместе с ним сигарету. Она вспоминала, как они познакомились, как ездили от завода в Ялту, как он переживал смерть их сына, который утонул, когда ему было шестнадцать. Как поддерживал ее на операции, потом вспоминала, как он всегда хорошо говорил о Грозине.
Так, за воспоминаниями, они выпили бутылку, съели курицу, и наступила та самая пауза, когда гость должен уйти и оставить скорбящего с его горем. Так он и поступил.
Но домой он пошел не сразу: он снова зашел в магазин к Гавру, взял у него в долг две бутылки и две пачки сигарет и сказал, чтоб тот, если захочет, шел к нему.
Откупорив бутылку, он выпил полстакана, прикурил и открыл старый блокнот с записями, взял лежащую между страниц ручку и… ничего. Пустота объяла его ум, съела все его мысли и задумки. Он смотрел на свою ладонь, ища там слова, ища там буквы, но ладонь оставалась ладонью.