Теория воспитания
...Помнится, мы сидели с Ним в
каком-то грязном ресторанчике, полном шума, сигаретного дыма и скверной еды. Он
сидел напротив, подперев кулаком щеку и, казалось, смотрел мимо меня. Непонятно
было - слушает или нет. Я говорил Ему что-то про теории воспитания, вспоминал,
по-моему, даже Макаренко, на что Он только чуть приподнял тонкую бровь, не
ответив. Точно помню только одно из последних своих предложений:
- Дайте мне один шанс! Разрешите
мне встать во главе операции, и я превращу бесов в ангелов!
Тогда Он горестно вздохнул,
перестал подпирать голову кулаком и ответил, но не мне, а маслянистой
поверхности кофейной чашки:
- Между нами говоря, все это
исхожено вдоль и поперек. Бесы-ангелы, плохие-хорошие, светлые-темные... Вот ты
- и не обижайся, пожалуйста, - бес по натуре, ангел по крови. Как использовать
твою внутреннюю борьбу света и тьмы на благо человека? Так, как предлагаешь ты?
Власть - всегда испытание, всегда соблазн...
И я закричал:
- Я хочу реабилитироваться!..
И Он тоже что-то сказал в ответ...
А потом - темнота.
...Кто я? ...Где я? Я слышу звуки,
вижу свет, чувствую холод... Неприятный холод. И почему мимо меня идут люди,
смотрят жалостливо, бросают монетки?
Может, я пес?.. Нет, слава богу,
руки и ноги в порядке... В порядке?! Ох, я же совсем голый! А вокруг - снег,
слякоть, сырость, бр-р... Так кто же я? Пустота в памяти...
Мимо голого молодого человека шли
люди. Юноша обхватил замерзшими руками синие колени, съежился. Кто-то бросил
еще
монетку. Кто-то сказал на ходу:
- Может, «Скорую» вызвать? Псих
тут, вдруг буйный...
Потом возле дрожащего молодого
человека остановился странного вида гражданин - в сильно потертом пуховике,
грязном, как асфальт тротуара, в драных джинсах, в растоптанных ботинках без
шнурков... В руках у гражданина была клеенчатая сумка. В ней побрякивали пустые
бутылки.
- Ну, ты, - гнусаво сказал
гражданин, присаживаясь рядом. - Ты больной или просто - наркоман?
- Не-ет, - ответил юноша, стуча
зубами. - А вообще - не знаю.
- Поня-ятно, - неопределенно
протянул гражданин, придирчиво оглядывая юношу. - Вроде чистенький... Ладно,
пошли. Придумаем что-нибудь...
- Но как же я... - испуганно
вскрикнул молодой человек, моментально представив себе последствия прогулки по
улице голышом.
Гражданин встал и расстегнул
куртку. Под ней оказалась еще одна - такая же потертая и сношенная, но не такая
грязная. Верхнюю куртку гражданин накинул на плечи несчастному.
- На-кась, да пошли скорей,
обморозишься, - сказал гражданин и бодро зашагал вперед. Юноша, стараясь
прикрыть длинной полой куртки худые колени, бросился за ним, стараясь не
поднимать глаз и не сталкиваться с прохожими.
Люди брезгливо отворачивались. Люди
делали шаг в сторону, чтобы пропустить странную парочку. Некоторые даже
плевались вслед.
Гражданин привел молодого человека
в подвал. Тут было тепло, темно, сыро и пахло мышами вперемешку с грязным
бельем. Зажглась пыльная лампочка в углу. Юноша скромно присел на перевернутый
ящик у входа. Гражданин сосредоточенно порылся в огромном мешке, а потом
швырнул на колени молодому человеку джинсы, черную рубашку, толстенный свитер,
пропахший табачным дымом, и кроссовки. Все мятое, сношенное, но (удивительно!)
чистое, выстиранное. Пока юноша, краснея и совершая стыдливые телодвижения,
натягивал одежду, гражданин быстро накрыл на «стол». Появилась банка тушенки,
миска с гречневой кашей, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, зеленые мятые
стрелки лука и початая бутылка водки.
- Меня Борисом зовут, - сказал
гражданин. - Давай, парень, садись... Заправимся, чем бог послал.
Ели молча. Борис два раза наполнял
стаканы водкой, а потом убрал остатки.
- Завтра погреемся, - объяснил он.
- Да и напиваться зимой - опасно. Мой бывший сосед замерз насмерть на улице.
Украл все мои деньги и напился. Теперь - там... - и он многозначительно показал
глазами на закопченный низкий потолок подвала.
Юноша старательно жевал гречневую
кашу. По телу растекался приятный жар, ноги согрелись, растворился в хмельных
парах колючий страх перед неизвестным будущим и прошлым.
- Так кто же ты, Маугли? - спросил
Борис, растягиваясь на деревянном топчане и закуривая.
- Не помню, - тоскливо ответил
молодой человек. - Ничего не помню.
- Ну, ладно, - добродушно сказал
Борис. - Поспишь, в себя придешь - да и вспомнишь. Видал я таких...
Он закрыл глаза, выпуская колечками
дым изо рта. Юноше внезапно захотелось сделать что-нибудь для этого доброго
человека.
- Дядя Борис, - шепотом сказал он,
- скажите, а чего бы вам больше всего хотелось?
- Вообще или сейчас именно? -
проворчал Борис, не открывая глаз.
- Ну, сейчас... И - вообще.
- Сейчас - чтоб из подвала до весны
не выгнали. А то начальник жилконторы - сволочь, каждый день грозится.
Юноша обдумал услышанное. Вот если
бы эту сволочь, начальника - да к ногтю, чтоб неповадно было жизнь портить
добрым людям. Юноша вздохнул - внутри чувствовалась какая-то невосполнимая
пустота, горечь тяжелой утраты.
- Была у меня жена когда-то, -
говорил Борис, лежа с закрытыми глазами. - Хорошая женщина, терпеливая. А я,
дурак, бегал от нее, пить начал. И вот, скатился до бомжа. Сейчас поумнел,
конечно, философом стал, да только жена моя, наверное, уж не простит теперь.
- Если умная женщина - поймет, -
застенчиво прошептал юноша. Но Борис его не слушал - ему хотелось выплеснуть застарелую
боль.
- Дети тоже хороши, от папки
отказались... Да я их понимаю - по пьяной лавочке не раз лупил. Сыну даже
как-то бровь разбил - а как, не помню. Дети взрослые уже, может, внуков
народить успели... Ох-хо-хо... Все было, все. Бросил, растоптал, ничего не
осталось...
Он что-то еще бормотал, вздыхая, и
уснул.
Юноше не спалось. Ничего не зная о
себе, он вдруг изо всех сил пожалел бедного дядю Борю.
«Вот ведь какие люди бывают, -
восхищенно подумал он. - Минималисты. Философы. А жизнь вот его как - избила».
Он даже всхлипнул от жалости. Сунул в рот стрелку зеленого лука и уставился в
грязное зарешеченное окошко под самым потолком.
На следующий день они собирали
бутылки. Борис терпеливо и подробно объяснял, какие брать стоит, а какие нет,
советовал обходить стороной полицейские посты, а потом взял с собой на вокзал -
там можно было наняться на разгрузку вагонов.
Им повезло, в свой подвал они
вернулись с деньгами и едой. Борис больше не спрашивал юношу о его жизни и не
задавал вопросов: вспомнил - не вспомнил. Найденыша он называл Пацан.
Ели горячую тушенку, давились
ароматным паром и ухали от удовольствия. Борис после еды тотчас уснул, а Пацан
взял на себя обязанности домашней хозяйки: убрал со стола, заботливо смахнул
крошки в ладонь и высыпал за порог - воробьям, припрятал остатки еды и водки,
отмыл от застарелых пятен тарелки и миски.
Спать не хотелось. Тогда он
закутался поуютней в свою куртку и пошел побродить по улицам.
Через квартал он увидел золотой
крест церкви. Шла служба, теплый свет поманил к себе бродяжку. Пацан вошел в
церковь, перекрестился у порога и - бочком-бочком - пробрался поближе к иконам.
Глядя на грустный лик распятого
Христа, он сглотнул подступившие к горлу слезы умиления и стал говорить про
себя: «Боженька наш, любимый. Наверное, совершил я тяжкий грех, раз наказал ты
меня потерей памяти. Но все равно тебя люблю. И ты меня тоже любишь, раз
поворачиваешь на правильный путь. Ты, Боженька, меня прости, а еще прости моего
благодетеля, дядю Бориса. Пошли ему милости неземной, пусть сволочь-начальник
жилконторы не выселяет его из подвала, а то куда ему идти - зимой? Пусть его
дети на него не сердятся, жена простит. Если бы я мог, Боженька, я бы сам ему
помог. Но нету у меня такой силы. Поэтому вся надежда на тебя. Аминь».
Конечно, Бог ничего не ответил ему,
но на сердце было тепло и спокойно. Хотелось верить, что молитва дошла до
божественных ушей.
Он простоял в церкви несколько
часов. Кончилась служба, а он все просил и просил здоровья для Бориса, счастья
для тех, кто разрешил ему копаться на свалке в поисках бутылок, солнца и
радости всем живым существам, созданным Богом. Слезы так и лились из его глаз.
Растроганные служки и прихожане совали ему в руку деньги.
Пацан вернулся в подвал и застал
неприятную картину: Борис, кряхтя, вытаскивал из подвала свой нехитрый скарб. У
подъезда стоял толстый человек в дорогом черном пальто и грозно следил за
Борисом.
- Что случилось? - шепотом спросил
Пацан, оглядываясь на грозного человека.
- Выселили, - ответил Борис. -
Сволочь начальник! Дал бы еще хоть пару недель, до весны...
- Пожалуйста... - Пацан был готов
зарыдать. Оставаться на ночь на морозе ему было просто страшно.
- Кто такой? - сердито спросил
начальник жилконторы. – Документы есть?
- Беспамятный он, - ответил Борис.
- Больной человек.
Пацан молча принялся помогать
Борису.
- Ладно, - внезапно сказал человек
в черном пальто. - До тепла - живите. Только смотри у меня, Борька, чтоб ни
блох, ни крыс... Только раз кто-нить пожалуется - сразу в ментовку сдам.
Борис изумленно икнул. Черное пальто
важно направилось в подъезд.
- Ну, Пацан, благость на тебя
спустилась, - проникновенно сказал Борис. - Чудо воистину.
Вещи пришлось таскать обратно.
Ночью Пацан не спал - уставившись в грязный потолок, шептал молитвы и улыбался.
Утром в подвал робко постучали.
Борис, сердито ворча, сполз с топчана и открыл дверь. На пороге стояла женщина
- немолодая, но еще красивая, испуганно-удивленная. Она увидела заросшего
щетиной Бориса и прижала к щекам ладони. Он тоже остолбенел.
- Боря... - сказал женщина срывающимся
голосом. - Боря... Боже мой... Какой ты стал...
- Ты... как меня нашла? - хрипло
спросил Борис. Пацан видел, как он тщетно пытается пригладить всклокоченные
волосы и застегнуть пуговицы на поношенном пиджаке.
- Люди видели, сказали, - женщина с
жалостью оглядела его с ног до головы. - Пойдем, Боря. Домой пойдем.
- Так ты - что ж... За мной пришла?
- Пошли-пошли, - повторяла она.
- Пацан, это жена моя, - сказал
Борис. - Простила.
- Это ж здорово! - ответил Пацан
застенчиво. - Услышал-таки Бог! Услышал!
- Я тебя, Пацан, заберу, -
торопливо говорил Борис, натягивая стоптанные сапоги. - Только вот сам устроюсь
и тебя сразу заберу. Ты начальника не бойся - сказал, что до весны жить можно,
значит можно...
- Удачи тебе, дядя Борис...
Дошли молитвы! Борис ушел, а Пацан
сорвался из подвала и помчался в церковь.
«Боженька! Благодарю тебя!»
Блаженство плескалось в нем. Бог
услышал молитвы. Какой-то бродяжка без памяти обратился к нему, и он услышал!
Мало того - исполнил желание!
«Боженька! Куда мне направить стопы
свои?»
Какой-то служка подошел к нему и
спросил:
- Бродяга? Голодный?
Пацан кивнул.
- Пошли, есть работа. Накормим и
одежду дадим.
«Боже милосердный! Ничего не
пожалею... Пусть все будут счастливы!»
За спиной вырастали крылья...
Благослови, Боже, все живое на
земле...
Все может Господь! И меня он
слышит! И я... Бог!
На глазах изумленных прихожан он
упал на колени перед иконами и принялся истово молиться.
- Блаженный, - сказал кто-то.
Он не слышал. Невиданная сила
поднимала его над землей... Он ступал ногами по облакам, вдыхал ароматы рая...
Все могу. Бог мне помогает.
«Боженька! Дай мне власть! Позволь
мне даровать рабам твоим благости и свет! И буду я, как ты, отче наш...»
Пацан парил в воздухе. Но чем выше
он поднимался, тем горячее становился воздух. Пацан величественно взмахнул
рукой и приглушил солнце, чтоб не жгло лицо... Все могу!
- Боже, всем - счастья! Всем!
Лететь было легко. Прихожане падали
на колени перед ним, батюшка перекрестился...
- Ангелам я подобен!..
И в следующую секунду кто-то
схватил Пацана за руки, скрутил и швырнул на Землю.
- Я же говорил – власть это
соблазн, - сказал мне Он. - А ты - бытие определяет сознание, бытие
определяет...
- Но у меня почти получилось! -
уныло сказал я, мелкий бес, возомнивший себя Богом. - Я ж людям надежду вроде
как дал...
- Дал... - передразнил меня Он. - А
дальше - что? Чудеса творить - это каждый ангел и бес может, только чудеса
разного качества. Тебе дали шанс, ты опять - за свое. Не быть черному белым.
- Может, трудотерапию попробовать?
- заискивающе спросил я. Ну, не хотелось мне назад, в ад кромешный, в это
пристанище униженных, оскорбленных и стенающих. Лучше уж на Земле, голышом по
улицам бродить.
- Трудотерапию? - переспросил Он. Я
ему уже надоел. Все мои теории в прах рассыпались перед его аргументами. - Ну
ладно...
...Кто я? ...Где я? Я слышу звуки,
вижу свет, чувствую холод...
Кто-то сует мне в руку кайло.
- Пошли, хорош прохлаждаться... -
говорит сиплый голос. - Здесь рудник, а не курорт.
Громко гогочут огромные бородатые
мужики... Один из них грубо пинает меня под зад...
«Боже! Благослови этих людей!»