В то лето над Великой Китайской равниной стояли такие жаркие дни, что даже вороны падали с неба замертво, не долетая до рощи. Их маленькие черные сердца не выдерживали духоты, и птицы камнем рушились в пыль, где их тут же находили тощие деревенские коты-кабыздохи. Коты дрались за каждую тушку с такой яростью, словно это был не ворон, а кусок жирной свинины, и шерсть на их спинах вставала дыбом от злобы и голода.
На рисовых же полях вода нагревалась к полудню так, что если опустить палец, то казалось, будто суешь его в почти закипевший чайник.
Крестьяне, посовещавшись на сходе у старого колодца под раскидистой ивой, которая одна ещё держала листву, решили в такие дни выходить на работу только на рассвете и в сумерках. В самый солнцепек они прятались по домам, занавешивая окна мокрыми тряпками, и лежали на циновках, обмахиваясь пальмовыми опахалами да слушая, как потрескивают от зноя соломенные крыши.
В деревне под названием Паньцзячжуан, что лепилась к подножию холма, поросшего старыми, корявыми хурмовыми деревьями, жил мальчик. Звали его Хоу Эр, то есть Второй Хоу. «Эр», потому что был он вторым сыном в семье, а «Хоу»… что ж, никто и не помнил уже, когда его дед получил это звучное имя, означающее «правитель» или «князь». Кости деда давно истлели на кладбище за околицей, имя перешло к отцу, а потом и к нему, ко Второму, что, признаться, звучало почти насмешкой: какой же он князь, если ходит в штанах, заплатанных на заднице такой толстой иглой, что стежки похожи на след от тележного колеса, проехавшего по осенней грязи?
В тот день, о котором пойдет речь, Хоу Эр проснулся от духоты. Солнце ещё не взошло, но воздух уже был тяжелым и липким, как патока, и даже мухи, обычно навязчивые, сидели неподвижно на потолочных балках, словно приклеенные. Мальчик полежал на циновке, посчитал их, сбился и плюнул. Тоска и жара гнали его прочь из душной фанзы, где пахло кислой капустой, мышами и застоявшейся пылью. Он спешно собрался, выскользнул за ворота и побрел вверх по тропинке, туда, где старые хурмовые деревья раскинули свои узловатые ветви. Листья на них обвисли, как старые тряпки, и сквозь эту редкую тень пробивались первые утренние лучи, ещё не такие злые, как днём.
Он нашел свое любимое дерево — самое корявое, с дуплом у корней, где он прятал деревянный меч, вырезанный старшим братом из доски от ящика. Меч был кривой и щербатый, с зазубринами по краям, но, когда Хоу Эр брал его в руки, тот превращался в драгоценный клинок из метеоритного железа, упавшего с неба в незапамятные времена, клинок, который мог разрезать даже камень, не говоря уже о какой-то там драконьей чешуе или панцире небесной черепахи. Сжимая рукоять, нагретую его ладонью, мальчик сноровисто вскарабкался на толстый сук, откуда было удобно смотреть на мир, и замер в ожидании рассвета.
С востока, из-за синих гор, которые местные старики называли Вратами Дракона, потянуло сначала слабым светом, потом он разгорался все сильнее, и вот на край неба выкатилось солнце.
А за ним, во дела, второе! Потом и третье, четвертое, пятое, — они лезли друг на друга, толкались, словно поросята из одного корыта, и скоро весь небосвод заполыхал десятком огненных шаров. Десять огромных, раскаленных медных тазов, полных жидкого слепящего огня, выкатились на небосвод и устроили там бешеную пляску. Они толкались, налезали друг на друга, и от их возни по земле шли такие жгучие волны, что трава у дороги сворачивалась в сухие ломкие трубочки, а кузнечики, сойдя с ума, начинали стрекотать не песню, а сплошной надрывный панический визг, похожий на скрип несмазанной телеги, которую тащат в гору.
Внизу, в деревне, захлопали двери и заскрипели засовы. Взрослые, выглянув на улицу и поняв, что случилось, попрятались по самым темным углам. Только Хоу Эр остался на дереве, вцепившись в свой меч и глядя на небо широко раскрытыми глазами.
А на небе тем временем творилось вот что.
За несколько дней до этого, в чертогах Нефритового дворца, в зале Высшей Гармонии, где стены были выложены пластинами из цельного нефрита, а пол устлан облачной ватой, сотканной из утренних туманов, десять братьев-солнц уговорили свою мать отпустить их погулять всем вместе. Богиня Сихэ была женщина добрая, но довольно слабохарактерная. Она слишком любила своих непоседливых детей и не умела им отказывать. Особенно старался Восьмой — мал ростом среди братьев, но голосист и вертляв, как ящерица, что бегает по нагретым камням. Он носился по восточному дворцу, где они томились в ожидании и очереди, дергал братьев за огненные локоны, которые вились, как змеи, и кричал тонким голосом:
— Чего мы ждем? А вдруг мы состаримся? Вдруг нас забудут? Отец и не вспомнит даже, сколько нас должно быть, он только свои нефритовые безделушки считает да наложницам в глаза заглядывает! Давайте выйдем все разом! Устроим гонки! Кто первый домчит до западных гор, того мать будет любить больше всех!
Старший, Да-гэ, солидный и грузный, с багровым лицом и важной осанкой, ворчал, что нельзя нарушать заведенный порядок, что нужно выходить по одному, но голос его тонул в общем гаме, как камень в болоте. Второй брат был с ним согласен. Третий же, толстяк и соня, с вечно прикрытыми глазами, лениво поддерживал Восьмого, потому что в гурьбе, как он верил, можно было дремать, пока другие толкаются. Четвертый, трусоватый, все время оглядывался на двери, боялся ослушаться, но ещё больше боялся, что его назовут маменькиным сынком. Пятый, хвастун, то и дело подпрыгивал и кричал, что он самый быстрый и всех обгонит, и даже задирал свою огненную голову так высоко, что чуть не прожег потолок.
Шестой же, любопытный, всё норовил заглянуть в щели дворцовых стен, чтобы увидеть, что там, за горизонтом, и вытягивал шею, как гусь. Седьмой, танцор, кружился на месте, разбрасывая искры, и приговаривал, что, мол, в гонках главное — красота движений, а не скорость! Восьмой в это время уже предвкушал веселье и показывал всем язык, длинный и огненный. Девятый, глуповатый, с пустым лицом и вечно открытым ртом, просто не понимал, о чем спор, и кивал всем подряд, чтобы не переспрашивать. А Десятый, самый младший и махонький, жался в углу за колонной, обхватив себя руками, и боялся даже пикнуть, только смотрел на братьев большими испуганными глазами, в которых отражалось окружающее пламя.
И они уговорили мать. Сихэ вздыхала, качала головой, теребила край своего облачного платья, расшитого жемчугом, но в конце концов махнула рукой и велела запрягать для всех.
И вот в это утро, когда Хоу Эр сидел на хурмовом дереве, в небо взмыли десять золотых колесниц. Упряжь звенела на все лады, тысяча бубенцов на сбруе гремела так, что в ушах закладывало, кони, испуганные таким количеством седоков и непривычной тяжестью, ревели и неслись вскачь, выдыхая клубы пара, который тут же испарялся в раскаленном воздухе, а Солнца, хохоча и толкаясь, высыпались на небесный свод.
Сначала им было ох как весело! Они ныряли в остатки облаков, которые таяли от их жара с тихим шипением, распугивая птиц — тех немногих, что ещё осмеливались подняться в небо. Птицы с криками разлетались в стороны, и многие падали замертво, не выдержав жара. Солнца грели спины друг другу, играли в салки. Восьмое носилось быстрее всех, визжало от восторга и показывало физиономии отставшим. Пятое пыталось его обогнать и надувалось от гордости, когда это удавалось. Седьмое кружилось волчком, разбрасывая вокруг себя снопы искр, которые падали вниз и зажигали сухую траву. Толстое Третье плюхнулось на облако, но облако мгновенно испарилось с громким шипением, и оно шлепнулось прямо на спину Шестому, отчего оба кубарем покатились по небу, несдержанно хохоча и ругаясь. Все хохотали, даже хмурый Старший позволил себе мельком улыбнуться краем огненного рта.
Но очень скоро земля внизу застонала. Реки начали мелеть на глазах, обнажая илистое дно с задыхающейся рыбой, которая била хвостами по грязи, словно прося пощады, и тут же запекалась на солнце. Леса затрещали, и в них то тут, то там вспыхивали пожары, и дым от них поднимался до самых небес, но небеса были так раскалены, что дым рассеивался, не успев собраться в облака. Люди прятались в пещеры и погреба, зарывались в землю, моля о пощаде всех богов, каких знали, и проклиная десять наглых светил. А Солнца не замечали этого, им было слишком весело.
В это время в Нефритовом дворце Император, повелитель небес, толстый и ленивый, который любил только молодое рисовое вино, песни наложниц и новые драгоценные лалы, вышел на балкон подышать утренней прохладой. Он оперся своими пухлыми руками о перила, которые были вырезаны в виде играющих с жемчужинами драконов, и вдруг почувствовал, что ладони его начинают прилипать, а от нефрита идет сладковатый запах плавящегося камня и тонкий, едва слышный звон. Он посмотрел на перила — в том месте, где он стоял, остались глубокие вмятины от его пальцев, словно он мял мягкую глину, а резные морды чудищ оплыли и потеряли форму. Император почернел, тройной подбородок его затрясся, маленькие глазки налились кровью. Вдруг Он заорал так, что с карнизов посыпалась нефритовая пыль, а наложницы в соседних покоях попадали в обморок:
— Кто позволил этим бездельникам выйти всем сразу?! Мои новые перила! Я их только вчера поставил, лучшие мастера двора Шунь три столетия их вырезали! Позвать стрелка, да немедленно! Пусть усмирит их всех, чтобы неповадно было портить казённые чертоги!
Придворные саны, стоявшие на почтительном расстоянии, затряслись от страха и бросились исполнять приказ, подметая полы своих изумрудных халатов. Никто не посмел напомнить Императору, что речь идёт о его собственных сыновьях. Да и зачем напоминать? Детей у него было много — эти пропадут, другие родятся. Небеса всяко не обеднеют.
А в это время одно из солнц, резвое Восьмое, отделилось от общей кучи и, кувыркаясь, полетело вниз, прямо к холму с хурмой. Оно оказалось совсем близко, так что Хоу Эр разглядел его лицо: круглое, дерзкое, с узкими прорезями глаз и кривым самодовольным ртом, из которого вырывались языки неукротимого пламени. Жар от него был таким, что кожа на лице мальчика начала стягиваться и зудеть, а волосы затрещали и запахли паленым!
— Эй, маленький человечишка! — крикнуло Солнце тонким дребезжащим голосом, похожим на звон лопнувшей струны. — Чегой-то ты там сидишь, как муравей на былинке? Спрячься, а не то я поджарю тебе пятки и съем их с солью!
И оно дунуло вниз. Хоу Эр почувствовал, как оставшиеся волосы на голове начинают сворачиваться. Это было больно и обидно до слёз. Он спрятал лицо в плечо и зажмурился, сжимая в руке свой бесполезный персиковый меч.
И в этот миг откуда-то издалека, из самого центра раскаленного неба, где жара была такой, что воздух кипел и пузырился, словно вода в котле, донесся тяжелый шаг. Этот шаг был подобен удару колокола, но такого низкого тона, что от него заныло в груди, зазвенело в ушах, а в деревне попадали с полок глиняные миски и плошки. Это шел он. Стрелок! Великий Хоу И, чье имя носил весь их род, спустился с Небес, чтобы исполнить приказ самого Императора.
Хоу И был огроменный. Его плечи заслоняли весь свет, хотя солнц было много, и тень от него упала на землю — прохладная, долгожданная тень, под которой даже трава, казалось, вздохнула с облегчением. На нем был панцирь из черных лакированных пластин, каждая пластина размером с добрую лодку, и на груди панциря была выбита морда зверя с раскрытой пастью, из которой, казалось, доносился беззвучный рев, сотрясающий мироздание.
В руках он держал лук, сделанный из рога небесного дракона, убитого им самим много веков назад в битве на краю вселенной. Рог этот был угольно-чёрным, как ночь, и блестел, как полированная сталь. Тетива была натянута так туго, что воздух вокруг неё звенел, как миллион комаров, и звон этот разносился на тысячи ли, проникая в самые глухие уголки земли. За спиной у стрелка висел колчан, полный длинных стрел с белыми перьями из хвоста той самой птицы, что живет на краю света и смеется человеческим голосом, предвещая великие перемены. Стрелы были длиной с телеграфный столб, и наконечники их сверкали так, что на них больно было смотреть даже сквозь плотно зажмуренные веки — они впивались в глаза, как иглы.
Хоу И встал на вершине горы Куньлунь, самой высокой горы в мире, и гора прогнулась под его тяжестью, и с ее склонов посыпались камни, величиной с деревенские дома, и покатились вниз, сметая всё на своем пути и поднимая тучи пыли.
— Вы, десять бездельников! — пророкотал Хоу И, и его голос прокатился по небу, заглушая даже грохот солнечной возни и звон собственной тетивы. — По приказу Нефритового Императора вы будете наказаны! Немедленно возвращайтесь во дворец, или я пущу в ход оружие!
Солнца сначала испугались, сбились в кучу, как перепуганные цыплята, когда над ними появляется тень коршуна. Даже Восьмое перестало вертеться и притихло, спрятавшись в роще. Но потом они выглянули и увидели, что стрелок стоит далеко, на самой вершине горы Куньлунь, а их много, и они большие и горячие. И они вдруг расхрабрились!
— А что ты нам сделаешь? — пискнуло Восьмое Солнце, высовываясь и кривляясь, показывая длинный огненный язык. — Попробуй-ка вообще попади в нас! Мы горячие, твои стрелы сгорят, не долетев!
— Да, да! — загомонили остальные, набираясь смелости. — Мы испепелим твой лук! Мы сожжем тебе бороду! Ты у нас лысым станешь, как коленка!
И они снова пустились в пляс, разбрасывая вокруг себя снопы искр, но уже не так уверенно, то и дело поглядывая на стрелка. Одна такая искра упала прямо в хурмовую рощу, и сухая ветка рядом с Хоу Эром затлела, задымила едким желтым дымом. Мальчик отодвинулся, сбивая огонь ладонью, обжегся, но стерпел, только горькие слёзы навернулись на глаза.
Хоу И нахмурился. Кажется его вынуждают. Брови его сдвинулись, и между ними пролегла глубокая морщина, похожая на русло пересохшей реки. Он не любил, когда с ним спорили, и уж тем более не любил, когда ему грозили. Медленно, с достоинством, приличествующим герою, спасавшему мир уже не в первый раз, он достал из колчана первую стрелу. Перья на ней были не просто белые — они светились изнутри холодным лунным светом, и от них веяло прохладой даже в этом пекле. Великан приложил стрелу к тетиве. Лук прогнулся, застонал от напряжения, и этот стон услышали даже в самых дальних деревнях, и у людей заныли зубы и зачесались ладони.
В этот миг всё замерло. Правда! Даже братья-светила перестали прыгать, завороженно глядя на острие, направленное в небо. Восьмое, которое только что кривлялось, вдруг почувствовало, что эта стрела предназначена именно ему, и огненный шар его затрясся мелкой дрожью, и свет его потускнел от страха. Хоу Эр же, сидя на своем суку, затаил дыхание. Он чувствовал в руках тяжесть деревянного меча, но понимал, что настоящая сила — там, в руках великого предка. Сила, перед которой ничто десять озорников, так – раз плюнуть!
Раздался звон. Тетива щелкнула так, что в деревне у всех собак заложило уши, и они завыли, а кошки зашипели и забились под лавки. Стрела взвилась в небо, прочертив длинную серебряную линию, которая осталась висеть в воздухе, как след от падающей звезды. Она летела прямо в сердце того самого наглого Восьмого Солнца.
Восьмое взвизгнуло тонко и жалобно, как поросёнок, которого режут, попыталось увернуться, метнулось в сторону, но стрела, словно живая, повернула за ним и пронзила его насквозь. Раздался звук, похожий на удар в огромный, подвешенный между небом и землей, тысячепудовый медный гонг. Солнце вспыхнуло ярче прежнего, разбрызгивая во все стороны снопы золотисто-охристой крови, которая тут же превращалась в миллионы искр, и, кувыркаясь, покатилось вниз по склону.
Оно упало где-то за горизонтом, за синими горами, которые, как известно, называют Хуаншань. Хоу Эр увидел, как взметнулось там облако пыли и пепла, закрывшее полнеба, и как от этого удара содрогнулась земля, и в деревне со стен попадали глиняные горшки, а в хлевах заметался скот. А над тем местом, где только что кувыркалось Солнце, повисло тёмное пятно, и из него посыпались вниз холодные искры: это была первородная космическая пыль, из которой потом появляются новые звёзды и формируются метеориты.
Оставшиеся девять Солнц закричали от дикого ужаса и бросились врассыпную. Они метались по небу, натыкаясь друг на друга, как слепые кутята, пытаясь спрятаться за тонкие, тающие на глазах облака. Но куда им было спрятаться от великого стрелка, который видел сквозь туман и облака, сквозь горы и леса?
Хоу И, не дрогнув, достал вторую стрелу. То Солнце, которое толстое и ленивое, что всегда хотело спать, пыталось уползти на запад, прижимаясь к самому горизонту, но стрела настигла его, когда оно уже почти скрылось за краем земли. Прошёл звон, и ещё один огненный шар рухнул в море Восточное, подняв тучу пара, которая долго потом висела над водой белым облаком, и моряки потом долго гадали, откуда взялся туман в такой ясный день, и боялись выходить в море.
Третья стрела сразила Солнце, которое пыталось зарыться в песок Великой пустыни Гоби. Оно упало, и песок вокруг него стеклился, превращаясь в зеленоватое зеркало, и до сих пор в пустыне находят те места, где стекло блестит на свету и режет ноги верблюдам, и кочевники обходят их стороной, шепча молитвы.
Четвертое, трусливое, спряталось за вершину священной горы Тайшань, но стрела по-хитрому обогнула гору и вонзилась ему прямо в спину. Гора Тайшань с тех пор стала красноватой на закате: это кровь Солнца окрашивает камни, и паломники, поднимающиеся к храму, складывают ладони и шепчут молитвы бодхисатвам и Буддам, а монахи собирают красноватую пыль как священную.
Пятое, хвастун, закричало: «Я самое быстрое, меня не догнать!» — и рвануло прямо вверх, пытаясь улететь выше седьмого неба, но стрела достала его и там, на самой границе мироздания, где даже звёзды уже не растут.
Шестое, любопытное, высунулось из-за края неба посмотреть, куда падают братья, чтобы сориентироваться, и получило свою стрелу, даже не успев ничего разглядеть. Седьмое, танцор, закружилось так быстро, что вокруг него образовался огненный вихрь, однако грозная стрела вошла в центр вихря, и танец прекратился навсегда, только искры ещё долго кружились на месте его гибели. Девятое, глупое, запуталось в собственных лучах, заметалось и упало само, даже стрелы не понадобилось, просто от страха и глупости, и упало оно в болота, которые с тех пор стали зловонными и горячими.
Хоу Эр считал удары, загибая пальцы на руке, сжимающей меч. Одно за другим падали Солнца. Небо темнело прямо на глазах. С каждым падением становилось прохладнее. Ветер, который целый месяц был подобен дыханию печи, вдруг стал свежим и влажным, и в нём запахло не горелой пылью, а живой землей и водой, и даже отдаленной грозой. Может, то владычица Сихэ прознала про гибель своих детей и собиралась разразиться грозовыми слезами? Тем не менее, листья на хурме затрепетали, оживая, и по ним пробежала дрожь, словно дерево просыпалось после долгого обморока.
Осталось все два Солнца. Старшее, Да-гэ, и маленькое Десятое, которое все время жалось к краю. Старшее, поняв, что сейчас его очередь, выпрямилось, набрало воздуха, сколько могло, и закричало голосом, в котором слышалась многовековая власть и отчаяние:
— Стреляй, если посмеешь! Я есмь Первородное! Без меня мир погрузится во тьму! Мать проклянет тебя! Отец сошлет в преисподнюю, в восемнадцатый круг ада к Яньлло-вану!
Хоу И на миг заколебался. Но лишь на миг, ибо великана было не так просто запугать! Он уже хотел в очередной раз натянуть чудо-лук, но тут маленькое Десятое, дрожа всем своим огненным телом, вылетело вперед и заслонило собой Старшего. Оно было такое хрупкое и при этом такое храброе в сей миг.
— Не тронь его! — закричало оно тоненьким, звенящим голоском, в котором слышались слёзы, мгновенно испарявшиеся на его пухлых щеках. — Стреляй в меня! Я маленькое, от меня мало толку, я только и делаю, что грею макушки самых высоких гор, да и то едва-едва, а вот без Старшего будет холодно и тёмно, и всё-всё замерзнет! Стреляй в меня, братоубийца!
Хоу И нахмурился ещё сильнее. Он не ожидал такой смелости от самого младшего. Рука его дрогнула, и впервые за многие века в душе его шевельнулось что-то похожее на сомнение. Но долг есть долг. Палач поднял лук.
И тут раненое Восьмое Солнце, которое, как все думали, упало первым и лежало где-то за горами совсем мёртвое, вдруг приподнялось из-за края земли и слабым, угасающим голосом, в котором клокотала золотая кровь, крикнуло:
— Бегите! Прячьтесь! Он не успокоится, пока не перебьет всех! Я притворился свиньей, чтобы съесть тигра, но этот тигр оказался сильнее!
Оказывается, оно было только ранено, но не убито. Оно лежало там, за горизонтом, истекая переливающейся яшмовой эссенцией, которая растекалась по земле и превращалась в россыпи золотого песка, но нашло в себе силы предупредить любимых братьев, притворившись мёртвым, чтобы обмануть стрелка. Но обман не удался.
Хоу И, услышав этот крик, повернулся на голос, и на лице его мелькнуло уважение к хитрости этого малого солнца.
В этот же миг Старшее схватило Десятого за руку и рвануло прочь, в самую глубь неба, туда, где даже стрелы не достают, в чёрную бездну, где живут только хлад и вечность. А раненое Восьмое, собрав последние силы, покатилось прочь, в другую сторону, и упало за древние горы, истекая жар-кровью и плавя камни, и спряталось там, чтобы зализывать раны.
Хоу И понял, что слишком задумался и упустил момент. Он оглядел небо — пусто! Великан выругался и опустил лук. Он посмотрел за горизонт, там пряталось уцелевшее. Три солнца осталось. И подумал он, что, пожалуй, это и к лучшему. Одному суждено будет ходить по небу днём, освещая землю и давая жизнь. Другому — ночью, превратившись в луну, чтобы давать людям хоть немного света во тьме, утешая их сны. А третье пусть остается в запасе, на всякий случай, спрятанное за краем света, чтобы, если что-то случится с первыми двумя, оно могло заменить их. Так и земля не сгорит, и темень вечная не наступит, и порядок будет соблюден. Он сбился со счета в пылу битвы, но теперь, оглядевшись, понял: достаточно. Он сунул стрелу обратно в колчан, повернулся и, не сказав больше ни слова, ушел в свой небесный дворец с киноварными стенами, растворился в потемневшей синеве, и только звон тетивы ещё долго висел в воздухе, затихая постепенно, как комариный писк.
А оставшиеся Солнца — Старшее, маленькое Десятое и раненое Восьмое — затаились, дрожа от страха. И наступил вечер. Настоящий, прохладный, долгожданный вечер с влажным ветерком и запахом ожившей земли, с первыми за долгие месяцы каплями росы на траве, с криками проснувшихся пташек, которые никак не могли поверить своему счастью и оглашали окрестности радостным гомоном.
Хоу Эр сидел на дереве, тяжело дыша. В руке у него был меч. Он всё видел! Он видел, как великий предок стрелял, как падали Солнца, как маленькое Десятое заслонило собой Старшего, как раненое Восьмое крикнуло, спасая братьев, притворившись свиньей, чтобы съесть тигра. Он чувствовал себя причастным к великому событию. Грудь его распирала гордость. Ведь он, маленький Второй Хоу, потомок великого рода, сидел здесь и был свидетелем битвы, которую не увидят и раз в тысячу лет!
Он представил, как спустится в деревню и расскажет всем. Как взрослые будут слушать разинув рты в зависти и удивлении, как мать перестанет ругать его за разодранные штаны, как отец погладит по голове и скажет: «Молодец, сынок, настоящий потомок великого Хоу И». Он, признаться честно, уже смаковал эти слова в своей голове.
Мальчуган ловко спрыгнул с дерева, чтобы бежать вниз, к людям. Но, приземлившись, он поскользнулся на чем-то мягком и круглом, едва не упал, взмахнув руками и выронив меч.
Он посмотрел под ноги. В пыли, среди сухих травинок и прошлогодних листьев, валялась сбитая им хурма. Она треснула при падении, и из трещины сочился липкий, сладкий сок, на который тут же слетелись злые, голодные осы, кружа над ней с угрожающим жужжанием, и муравьи, которые уже тащили сладкие крошки в свои подземные дворцы, выстроившись длинной черной цепочкой. Она была совсем зелёная, твердая, как камень, и от удара о землю одна её половина превратилась в бурую кашицу, смешанную с песком…
— Ах ты паршивец, белоглазый волк! — раздался истошный крик, от которого вздрогнули даже осы и на миг замерли в воздухе.
Из-за кустов, раздвигая колючки голыми жилистыми руками, не обращая внимания на царапины, вылезала старуха Чжан, чей огород примыкал к хурмовой роще. Глаза её горели праведным гневом, в руке она сжимала палку, которой обычно загоняла гусей, и палка эта, казалось, тоже дрожала от ярости. Лицо воительницы, похожее на печеное яблоко, было перекошено.
— Я три года растила эту хурму! — визжала она, приближаясь, и голос её поднимался всё выше и выше, срываясь на петушиные ноты. — Я её от воронья берегла, я под нее навоз возила, я её поливала водой из колодца, когда засуха была! А ты, сопляк, белоглазый волк, сбиваешь её недозрелой, чтобы червякам на съедение? Чтобы под ногами топтать? Я же тебя ещё прошлой осенью хурмой угощала, когда ты мимо проходил! Вот тебе моя благодарность?
Хоу Эр попятился, спрятал меч за спину, хотя меч был уже бесполезен. Против таких-то сил…
— Я не нарочно, старшая Чжан! — залепетал он, пятясь к кустам, и голос его вздрагивал. — Я это, как его... Дибагэ Тайян!.. Там Восьмое Солнце пряталось, я его мечом хотел...
— Кого? — опешила старуха, на миг остановившись, и палка в её руке замерла в воздухе. — Солнце? Ты в своем уме, паршивец? Глянь, вон оно, солнце, за гору садится, целое, невредимое! Вон, видишь, красное, как мой глиняный горшок? Одно! Вечером одно, утром одно! Всегда одно! Какое там Восьмое?
Тут она заметалась взглядом по земле и увидела ужн не одну, а целых три сбитых хурмы! Одна — зеленая, раздавленная, лежала прямо у ствола, и из неё уже текла липкая лужица. Вторая, чуть побуревшая с боку, закатилась под корни, и её облепили жадные муравьи. И третья, самая маленькая, размером с кулачок новорожденного, валялась под самым кустом и была вся в песке.
— Три штуки! — завопила старуха так, что в деревне залаяли собаки, а из домов начали высовываться любопытные маковки голов. — Три, гад! Ты что, целую семью моей хурмы решил перебить? Я тебе покажу солнце! Я тебе покажу, как чужое добро воровать и портить!
Она бросилась на мальчика, размахивая палкой. Хоу Эр сиганул в кусты, не чувствуя боли от колючек, которые впивались в голые ноги и руки, оставляя кровавые царапины, и помчался вниз по склону, перепрыгивая через корни и камни, скользя на сухой траве. В ушах свистел ветер, сердце колотилось где-то в горле, а в голове крутилась одна безумная мысль: как же так? Только что он был героем, свидетелем великой битвы, потомком великого стрелка, а теперь он просто вор, белоглазый волк, сбивший три недозрелые хурмы, из-за которых его теперь позорно гоняют с палкой по всему селу.
Вскоре он выбежал на деревенскую улицу. Здесь, к сожалению, было людно. Люди, обрадованные долгожданной прохладой, повылезали из своих душных фанз. Старики сидели на завалинках, покуривая длинные трубки и щурясь на закат, который разливался багрянцем и золотом. Женщины таскали воду из колодца, громко переговариваясь и смеясь, и коромысла скрипели в такт их шагам. Мужики чинили сбрую, точили косы, латали крыши, перебрасываясь ленивыми шутками. Увидев бегущего со всех ног Хоу Эра и несущуюся за ним с палкой разъяренную бабу Чжан, они оживились, побросали свои дела.
— А вот и Хоу-Хоу бежит! — засмеялся дядя Ван, кузнец, вытирая пот со лба огромной, как лопата, ладонью, от которой пахло железом и углями, и в свете заходящего солнца его лицо блестело — Опять, видать, подвиги совершает! Гляньте-ка, как чешет!
— Всех Солнцев бабкиных пострелял, поди! — крикнул кто-то из толпы молодых парней, сидевших на бревнах, и все заржали, загоготали, заулюлюкали.
— Али может, все десять штук сбил? — добавил другой, и смех усилился.
— А я слышал, он сегодня с утра на небо лазил, с самим Нефритовым императором чай пил из нефритовых же чашек! — крикнул третий, и уже вся улица гоготала, хлопая себя по ляжкам, вытирая слёзы, качаясь от смеха.
Смех был, конечно, достаточно добрым, даже ласковым, но для Хоу Эра он был хуже палки бабы Чжан. Он чувствовал себя полным дураком. Никто не видел великого стрелка. Никто не видел падающих Солнц. Никто не слышал звона тетивы и грохота падающих светил. Все видели только его, перепачканного в пыли и соке зеленой хурмы, с дурацким персиковым мечом в руке, с царапинами на ногах и испуганными глазами, из которых вот-вот готовы были брызнуть искры.
— Погоди, шалун! — кричала сзади баба Чжан, задыхаясь от бега, но не сбавляя темпа, и палка её мелькала в воздухе. — Я до твоего отца доберусь! Я ему все расскажу! Он у меня узнает, какую собаку лев породил!!!
Хоу Эр петлял по переулкам, как заяц, которого гонят охотники. Он пробежал мимо колодца, где девки полоскали бельё, обдав их брызгами и рассыпав в стороны вороха мокрых простыней, за что получил вдогонку звонкую ругань и мокрую тряпку, которая шлепнулась рядом с ним в пыль. Проскочил мимо кузницы, откуда пахло горячим металлом и углями, и дядя Ван проводил его одобрительным свистом, заглушающим стук молота. Промчался мимо старостиного дома, где дремал на крыльце толстый рыжий кот Апельсин, который от топота проснулся, зашипел, выгнул спину дугой и забился под лавку.
И, наконец, он юркнул в свою калитку, пронесся через двор, забежал в хлев и зарылся в солому по самую макушку, рядом с сонным, равнодушно жующим буйволом. Солома была колючей, пахла полежалыми травами, в носу щекотало, но он боялся даже чихнуть. Сквозь щели между досок он видел, как во двор влетела баба Чжан и принялась орать на его матушку, которая вышла из кухни с корытом в руках, спешно вытирая мокрые руки о засаленный фартук.
— Ты посмотри, что твой выродок, белоглазый волк, сделал! — кричала баба Чжан, размахивая палкой и тыча ею в сторону хлева. — Три хурмы сбил! Три! Недозрелые! Я их три года растила, я их от воронья берегла, я под них навоз возила, я их поливала! А он их на землю покидал, червям на съедение! Я же его угощала прошлой осенью, думала, человеком вырастет, а он вон как отблагодарил!
Мать слушала, кивала, изредка вставляла слова извинений, кланялась, и фартук её мялся в многообещающем кулаке. Лица её Хоу Эр, к счастью, не видел, но зато видел, как ссутулились её плечи, как низко она кланялась этой разъяренной старухе, как терпеливо сносила поток брани, в котором перемешивались хурма, его отец, его дед, вся их семья и даже буйвол, мирно жующий свою жвачку где-то за его спиной. Потом баба Чжан, потрясая для острастки палкой и пообещав, что это так не кончится и она дойдет до самого уездного начальника, до самого Нефритового императора, если надо будет, ушла, громко хлопнув калиткой так, что с неё слетела петля и покатилась по жёлтой земле.
Мать постояла посреди двора, глядя на покосившуюся калитку и на валяющуюся петлю, потом медленно повернулась к хлеву. Она не стала заходить внутрь и кричать. Даже не стала тыкать палкой в солому. Она постояла ещё немного, глядя на дощатую стену, за которой затаился сын, и в сгущающихся сумерках лицо её было неразличимо. Потом она вздохнула, подняла петлю, пристроила ту к калитке, примерилась, но прибивать не стала: темно уже. Вытерла руки о фартук, повернулась и пошла в дом, при этом бросив через плечо негромко, усталым, будничным голосом, но так, что Хоу Второй услышал каждое слово:
— Вылазь, герой. Ужин на столе. Лапша остывает. И штаны снимай, погляжу, что ты с ними сделал. Я их третьего дня зашивала, а ты опять, поди, разодрал, пока по деревьям лазил.
В темноте хлева мерно хрустела жвачка буйвола, пахло прелым сеном и тёплым молоком, где-то далеко за стеной перекликались петухи, никак не могущие успокоиться после долгого зноя. А над всем этим, над деревней, над холмами, над хурмовой рощей, медленно остывая, наливалось киноварью небо, и в нем висело одно-единственное солнце: круглое, наглое, умытое кровью поверженных братьев, но виду не подающее.
Хоу Эр полежал ещё, прислушиваясь к себе. Страх отпускал медленно, нехотя, как собака, которую отгоняют от желанной кости. Где-то в животе заурчало. Громко, жалобно, так что буйвол повел ухом и даже жевать перестал, уставившись с немым укором: мол, лежишь тут, герой, а там лапша стынет, мать заждалась.
— Ладно, — сказал Хоу Эр соломе, парнокопытному и всем небесным силам разом. — Иду.
Вылез, отряхнулся, дошел до крыльца. Остановился. Вдруг задрал голову.
Хоу Эр посмотрел на светило долгим тяжелым взглядом, каким их сосед Люй-ба смотрит на нашкодившего кота. Потом не спеша, с чувством, с расстановкой, сжал кулак и поднял его к небу — не торопясь, чтобы уж точно разглядело!
— То-то же, — сказал он негромко, но веско, как ставят точку в длинном разговоре.
Солнце молчало. Это вообще с людьми редко разговаривает. Только вот, кажись, налилось ещё гуще, ещё багровее, то ли от злости, то ли от стыда, то ли просто закат такой.
— То-то же! — повторил Хоу Эр для верности да сплюнул через левое плечо — от сглазу, от гнева небесного, от бабы Чжан, от всего сразу — и пошел есть.
Лапша, конечно, уже остыла, разбухла и превратилась в кашу. Но матушка, умница, плеснула сверху ложку сала, и оно затянуло всё тёплой пленкой жира. Стало даже вкуснее, чем было. Хоу Эр уплетал за обе щеки, и где-то на третьей ложке поймал себя на том, что улыбается. Вкусно. Тепло! Мать рядом сопит.
А небо... небо оно и есть небо. Что с него взять?..