В таверне «Пьяный ангел» был привычный кавардак. Скрипели половицы, звенели кружки, кто;то за дальним столом увлечённо доказывал, что единороги — это просто лошади с плохим характером. В углу тихо поскуливал бард, которому заказчик отказался платить за песню «О доблестном рыцаре, который так и не нашёл дракона».
Я сидел у камина, потягивал эль и размышлял о вечном — точнее, о том, куда делся мой кошель. Вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в зал вошёл он.
Невысокий, сухощавый, в простом чёрном одеянии. Ни меча, ни кольчуги — только посох и взгляд, от которого даже пьяный гоблин за стойкой на мгновение протрезвел.
— Мир вам, — произнёс он спокойно, но так, что все разом притихли.
— И вам мир, — пробормотал я, прикидывая, не пора ли слиться с тенью. Интуиция подсказывала: этот человек не из тех, кто заходит в таверну просто выпить.
Он подошёл к моему столу, сел без приглашения и сказал:
— Ты ищешь ответы.
— Я ищу свой кошель, — буркнул я. — Но ответы тоже сойдут.
Священник (а это, без сомнения, был именно он) улыбнулся:
— Бог милостив, но…
— Но? — переспросил я, чувствуя, что сейчас начнётся самое интересное.
— Но милость — не вседозволенность. Многие думают: «Покаюсь в последний момент — и всё будет хорошо». А потом удивляются, почему врата рая перед ними не распахиваются.
— А что, не распахиваются? — уточнил я, придвигая кружку поближе. Разговор обещал быть долгим.
— Распахиваются, — кивнул священник. — Но не для всех.
— И для кого же?
Он задумчиво повертел в руках мою пустую кружку.
— Представь весы. На одной чаше — твои добрые дела, на другой — грехи. Но это не просто арифметика. Бог видит не количество, а суть.
— То есть если я украду мешок золота, а потом пожертвую полмешка на храм, меня простят?
— Нет. Потому что твоё «доброе дело» — это попытка откупиться. А покаяние — это когда ты возвращаешь всё до последнего медяка и просишь прощения у того, кого обидел.
Я почесал затылок:
— Сложнячок. А если я… ну, допустим, случайно кого;то убил?
— «Случайно» — не оправдание. Но если ты искренне раскаиваешься, если делаешь всё, чтобы искупить вину — Бог увидит это.
— А если я не верю в Бога, но при этом добрый и никому не делаю зла?
Священник вздохнул:
— Вера — не билет в рай. Это путь. Но без неё ты всё равно что путешественник без карты. Можешь идти долго, но не факт, что придёшь куда нужно.
В зале снова поднялся шум: кто;то уронил стол, бард наконец;то нашёл заказчика, а гоблин за стойкой решил, что пора петь гимн пивной кружки.
— Послушай, — сказал я, наклоняясь к священнику. — А как понять, что ты на правильном пути? Ну, кроме чувства глубокого морального удовлетворения?
— Есть три признака, — ответил он, поднимаясь. — Первый: ты перестаёшь оправдывать свои грехи. Второй: тебе становится больно от чужой боли. Третий: ты больше думаешь о других, чем о себе.
— И всё?
— И всё. Но это труднее, чем кажется.
Он уже шёл к выходу, когда я крикнул:
— Эй! А как вас зовут?
Священник обернулся, улыбнулся и сказал:
— Меня зовут Надежда. Но ты можешь звать меня Отцом Иоанном.
И исчез за дверью, оставив после себя лишь лёгкий запах ладана и ощущение, что мир стал чуть сложнее, но чуть понятнее.
Я допил эль, вздохнул и полез в карман за кошелем. Который, как ни странно, там оказался.
«Бог милостив, — подумал я. — Но…»
И заказал ещё кружку. Размышлять о вечном лучше с элем.