Ночной город дышал тяжело, как загнанный зверь. Светофоры моргали желтым глазом на перекрестках пустынных проспектов. Асфальт блестел после недавнего дождя, отражая вывески круглосуточных аптек и редкие фонари. Таксист Михаил крутил баранку левой рукой, правая тянулась к термосу с остывшим кофе. Смена подходила к концу. Оставалось принять последний заказ и нырнуть в сон до утра.
Телефон на приборной панели ожил, высветив адрес: тупик возле старых бань, маршрут до конечной остановки в пригороде, там, где город выдыхался и уступал место полям с заброшенными фермами. Михаил хмыкнул, такие заказы брать рискованно, но деньги пахнут деньгами, а долги за аренду машины пахнут просрочкой. Он нажал кнопку «принять заказ», развернулся и поехал через центр.
Девушка ждала под козырьком закрытого магазина, стояла так неподвижно, что сначала показалась манекеном, который забыли убрать в подсобку. Длинный плащ струился до самой земли, капюшон скрывал лицо, руки спрятаны в карманах, только прядь волос цвета воронова крыла выбилась наружу и шевелилась на ветру, хотя ветра вокруг будто и не было. Михаил притормозил, опустил стекло и спросил
— Здравствуйте! Вы такси заказывали?
Она подняла голову, и он увидел бледное, фарфоровое лицо с глазами цвета старого серебра, в которых отражались огни ночного города. Огни отражались и гасли, будто проваливались в бездонные колодцы. Голос её прозвучал негромко, но каждый звук проник в салон сквозь шум двигателя:
— Мне нужно на Старую дорогу, к повороту на брошенную церковь.
— Садитесь, — кивнул Михаил, потянувшись разблокировать заднюю дверь, но девушка уже открыла переднюю и села рядом, аккуратно сложив руки на коленях. Плащ распахнулся, и под ним оказалось простое серое платье без единой складки, будто его только что отгладили горячим утюгом и ни разу не надевали. Запахло сухими полевыми цветами, и влажной землей.
— Что ж вы в такую темень поехали? — спросил Михаил, выруливая на проспект, — Вроде все спят уже, а вы вот едете куда-то за город. Дела важные?
— Я опоздала однажды, очень давно, — ответила девушка, глядя прямо перед собой на дорогу, — так давно, что годы превратились в секунды, а секунды растянулись в вечность. Теперь я всюду опаздываю. Даже к себе самой.
Михаил покосился на профиль: тонкий, точёный, кожа светится даже в полумраке салона, лет ей, наверное, двадцать, от силы двадцать пять, а говорит так, будто век прожила, усталость чувствуется в каждом слове, какая бывает только у тех, кто долго ждал и дождаться не надеялся.
— Зачем туда? спросил он, пытаясь завязать разговор, чтобы скоротать долгую дорогу, — там же ничего нет, одни развалины да кресты на погосте.
Она повернула голову, и в свете встречной фуры глаза её вспыхнули на мгновение огнём, тут же погасшим,
— Кресты, — повторила она, —люди ставят кресты, чтобы помнить, а помнить нужно живым, пока они рядом, пока их можно коснуться, пока можно сказать главное, а после кресты уже для совести, а для души уже поздно.
Машина вырвалась за городскую черту. Фонари кончились. Дорога нырнула в темноту, только свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт, обочину с пожухлой травой и силуэты редких деревьев. Навигатор на телефоне Михаила вдруг замигал, экран покрылся рябью и погас совсем. Связь исчезла. Значок сети пропал. Странное дело, вышка здесь недалеко. Связь всегда ловила отлично, но сейчас телефон превратился в бесполезный гаджет, и только часы показывали половину третьего ночи.
— Техника здесь отдыхает, сказала девушка, угадав его мысли, — место особенное, граница, здесь только живой свет работает, глаза да сердце.
Михаил сбросил скорость. Дорога стала хуже: ямы, заплатки, гравий,
— Где-то здесь поворот на церковь, я правильно еду?
— Правильно, — кивнула она, —прямо и прямо, пока не упрёмся, я покажу.
Он хотел спросить, кто её там встретит, есть ли кто живой в этой глуши, но осекся, потому что заметил краем глаза странную деталь: плащ девушки, лежавший на сиденье между ними, не двигался, даже когда машину трясло на ухабах. Он лежал так, будто был прибит гвоздями, тяжелый, плотный. И ее руки лежали на коленях совершенно неподвижно, даже пальцы не вздрагивали.
— А вы к кому? — спросил он, уже начиная догадываться и стараясь, чтобы голос звучал ровно, — жених там закопан? Или родственники?
Она улыбнулась. Улыбка вышла грустной, просто растянулись бледные губы, обнажив ровные зубы.
— Там я закопана, — ответила она просто, как о погоде, — там моё место, сорок лет уже лежу, а сегодня срок вышел, можно поднять голову, можно поговорить, можно спросить у прохожих и родных, помнят ли ещё, ждут ли ещё, любят ли ещё.
Михаил резко нажал на тормоз, машину занесло на мокром гравии. Девушку качнуло вперед, но ремень безопасности даже не натянулся. Он посмотрел на пассажирку, и внутри всё оборвалось, сердце заколотилось где-то в горле, руки на руле побелели.
— Вы шутите, вы же шутите так, — сказал он, давясь словами.
— Я помню тот день, —продолжала она, не обращая внимания на его ужас. — Дождь лил такой же, как сегодня, машину занесло на повороте, прямо здесь, где мы сейчас стоим. Я летела через стекло, долго летела, успела подумать, что платье испачкаю. Глупость, правда? В последнюю секунду люди думают глупости, а главные слова так и остаются внутри, лежат там годами, превращаются в тяжесть, с которой лежать в земле невыносимо.
Михаил хотел выскочить из машины, бросить всё и бежать в темноту, куда глаза глядят, но ноги не слушались. Тело налилось свинцом. Он только смотрел, как девушка медленно поворачивается к нему, и видел в её глазах отражение собственного страха.
— Вы меня боитесь, а зря, — сказала она, — Я не страшная. Я просто устала ждать, сорок лет лежать под крестом, слышать, как надо мной ходят люди, как плачут чужие женщины, как пьют водку на поминках. Как забывают — год за годом память выцветает, сперва лица расплываются, потом голоса стихают, потом только даты остаются на камне, а после и даты стирает дождь и время, и приходят уже не к человеку, а просто к холмику в траве, а потом и вовсе перестают приходить.
Она протянула руку, и пальцы её коснулись его плеча. Михаил почувствовал такой пронзительный холод, что у него перехватило дыхание, лёгкие сжались, и выдохнуть получилось с трудом.
— Отвезите меня туда, пожалуйста, — попросила она тихо, очень тихо, почти шёпотом, — мне нужно увидеть, есть ли там кто сегодня, зажжён ли огонь, лежат ли цветы. Если цветы есть, значит, помнят, значит, можно возвращаться, а если нет, если всё заросло травой и крест упал, тогда я с вами поеду обратно в город, сяду на заднее сиденье и буду ездить вечно, искать тех, кто помнит, тех, кто готов слушать.
Михаил сглотнул, во рту пересохло. Он нашёл в себе силы нажать на газ. Машина тронулась. Колёса зашуршали по гравию. Он вёл медленно, вглядываясь в темноту, боясь пропустить поворот, боясь доехать и боясь не доехать, а она сидела рядом молча, только смотрела вперёд, и в свете фар её лицо казалось иконой, древней, потрескавшейся, но сохранившей лик.
— Вот здесь, — сказала она вдруг, — поворачивай.
Он свернул на грунтовку. Машину закидало по колдобинам. Фары выхватили из темноты покосившиеся ворота кладбища, старую ограду, силуэты крестов и памятников, чёрных на фоне чёрного неба. Девушка открыла дверцу и даже не дождавшись полной остановки, вышла. Плащ её взметнулся и опал. Она пошла между могил, прямо, не оглядываясь. Ноги её ступали по траве, но трава не приминалась, будто шла она не по земле, а над землёй.
Михаил смотрел, как удаляется фигура, и вдруг увидел, что она остановилась у одного холмика, наклонилась, и там, у подножия, что-то блеснуло. Слабый такой огонёк. Лампадка. Там теплилась лампадка, живая, красная, зажжённая чьей-то заботливой рукой.
Она обернулась, и даже в темноте он увидел, как засветилось её лицо, как разгладились морщинки у глаз, как губы сложились в настоящую, тёплую улыбку.
— Помнят, — донеслось до него сквозь ветер, — помнят, спасибо вам, спасибо, что довезли, теперь я останусь, теперь я дома.
И тут же, в ту секунду, когда она произнесла эти слова, небо над кладбищем полыхнуло зарницей, хотя гроза не собиралась. Сухие молнии раскололи темноту, осветив каждый крест, каждый памятник, каждую травинку, а когда свет погас, фигура девушки исчезла, только лампадка горела ярче прежнего, и пламя её тянулось вверх, к небу, как нитка, связывающая землю с тем, что выше.
Михаил выдохнул, поняв, что всё это время сдерживал дыхание. Руки дрожали. Он кое-как закурил, хотя бросил год назад, а сигареты лежали, так, для пассажиров, и вышел из машины. Ноги подкашивались. Он непроизвольно сделал шаг к воротам, хотел подойти, посмотреть, на какой могиле горит свет, но что-то его остановило, какая-то сила, мягкая, но непреклонная, граница, о которой она говорила. Живым туда сейчас нельзя, живым туда только за руку с теми, кто оттуда пришёл.
Он повернулся к машине и остолбенел. Автомобиль стоял на том же месте, но выглядел иначе. Краска потускнела, на крыше появились рыжие пятна ржавчины, дворники истлели, резина на колёсах потрескалась, казалось, прошло не десять минут, а десять лет. Он подошёл, открыл дверцу, салон пах пылью и запустением, на пассажирском сиденье лежал букет полевых цветов, сухих, но сохранивших форму, и маленькая иконка Божьей матери, завернутая в тряпицу. Он взял их в руки и понял, что это плата, это благодарность, это знак.
В кармане куртки зазвонил телефон. Экран засветился. Связь вернулась. Детский, взволнованный и запыхавшийся голос в динамике
— Папа, ты где? Мы с мамой обзвонились, ты трубку не берёшь. У тебя всё хорошо? Приезжай скорее.
Михаил прислонился к капоту, посмотрел на небо. Звёзды высыпали, яркие, крупные, и одна из них горела особенно ярко, прямо над кладбищем, прямо над той могилой, где теплилась лампадка.
— Садись в машину, сказал он себе вслух, — заводи и поехали к живым, к тем, кто ждёт.
Двигатель, на удивление, завёлся с пол-оборота. Фары вспороли темноту, и машина, старая, ржавая, но живая, покатила обратно к городу, унося в салоне запах полевых цветов, память о серебряных глазах и тихий голос, шепчущий из темноты:
— Помнят, значит, есть ради чего просыпаться даже после смерти.