Глава 1. Обсидиановая тьма Французского рынка
— Эта шляпа для мистера Бэнкса, благородный фетр. Федора никогда не выйдет из моды.
— Он будет блистать в ней на джазовом фестивале, — сказала Коко и завертелась перед зеркалом. — Зеленый цвет, мой любимый.
— Что у меня сегодня запланировано? — задумчиво протянула девушка и заглянула в потрёпанный кожаный ежедневник.
«Понедельник, 13 июня, 18:00. Леди Ди, примерка свадебной шляпки. Какая же она смелая женщина: идти под венец в седьмой раз! Это требует определенного мужества. Мне бы хоть однажды решиться на такое», — хихикнула Коко.
Она посмотрела на часы: 12:05. Времени предостаточно, чтобы прогуляться на Французский рынок, на пересечение Эспланад-авеню и бульвара Святого Петра.
— Успею прикупить жемчуг и кружева оттенка слоновой кости. Леди Ди должна быть ослепительна в свой главный день.
Бодрым шагом Коко поспешила на рынок, словно гонимая порывом ветра. Она съехала по перилам, как беззаботная озорная девчонка. Коко сохранила детскую непосредственность, хотя ей недавно исполнилось двадцать пять. В своём ремесле она была асом — спасибо бабушке Жаклин. Та передала внучке ценные знания, словно сокровище. Наследство не пылилось, а дышало полной грудью.
Яркое солнце освещало объемные кудри шляпницы, придавая ей особенный шарм. Жизнерадостная девушка заставляла прохожих улыбаться. Пройдя четыре квартала, она оказалась в густой, пряной атмосфере рынка. В детстве Коко радовалась ему больше, чем магазину игрушек. Её всегда манил винтаж: антикварные безделушки, ткани, самоцветы. Сегодня её целью были жемчуг и кружева, но, как всегда, она позволяла взгляду блуждать по прилавкам — старые ключи, потёртые фотографии, часы с остановившимся временем.
«Всё здесь дышит историей, — думала она, — как и бабушкины ленты. Всё хранит чей-то смех, чьи-то слёзы...»
Именно тогда её взгляд упал на неё: средних размеров деревянную коробку с вырезанной маской Марди Гра. Глаза Коко зажглись странным светом. Короткая вспышка, словно фокус, что-то в ней изменила. Охваченная любопытством, она открыла загадочную крышку. Внутри обнаружилось красное сукно в идеальном состоянии — игровое поле. Кубик, сделанный из кости, пожелтел от времени. Карточки из натуральной кожи с тиснением были разделены на две стопки: «Шанс» и «Задание». На сукне цвета крови молча притаились шесть фишек: из чёрного стекла, тёмного дерева, чернёного серебра, покрытая патиной медь, треснутый горный хрусталь и пожелтевшая слоновая кость.
Коко не стала хватать первую попавшуюся. Она опустилась на колени перед коробкой, как перед алтарём, и принялась изучать фишки с профессиональной дотошностью.
Чёрное стекло: обсидиан. Она поднесла его к свету. Ни блика. Глухая, бездонная темнота. Но когда она повернула его под определённым углом, на срезе мелькнула радужная оболочка, как масляное пятно на асфальте. «В тебе есть целый мир, но ты его скрываешь», — прошептала она.
Тёмное дерево. Провела подушечкой пальца по шершавой поверхности. Засохшая капля смолы, крошечная щепка. «Ты помнишь, как росло. И помнишь, как тебя срубили».
Чернёное серебро. Она потёрла ребро фишки о край платья. Под слоем черни проступил тусклый блеск. «Ты не хочешь сиять. Тебя специально затемнили. Интересно, за какие грехи?»
Медь в патине. Она поднесла её к носу. Пахло металлом, дождём и чем-то кислым, как старые монеты. «Ты была в обращении. Тебя сжимали в потной ладони. Ты знаешь цену вещам».
Треснутый горный хрусталь. Ловя свет, он рассыпал по столу радужные зайчики, но каждый луч обрывался. «Ты ловишь красоту, но не можешь её удержать. Боль сделала тебя ярче».
Слоновая кость. Она провела ногтем по микроскопическим кольцам. Следы жизни, годы, запечатанные в материи. «Ты старше всех. Ты носила тяжесть. И теперь стала лёгкой, как призрак».
Изучив последнюю, она откинулась на пятки. Шесть судеб. Шесть характеров. Шесть ключей. Рука снова потянулась к первой — к обсидиановой тьме. Не потому, что она была лучше. А потому, что была честнее. Она не притворялась благородным металлом, не кокетничала с трещинами. Она была просто тьмой, которая призналась, что в ней скрыт свет.
— Значит, ты, — сказала Коко, сжимая холодный обсидиан в ладони. — Начнём с правды. Пусть будет страшно.
Она словно почувствовала энергетику этих фишек, а быть может, и чего-то большего. Аналитический монолог Коко прервал тихий, хриплый голос:
— Они все шепчут, дитя. Но только одна кричит твоим голосом.
Коко резко обернулась. Рядом стояла пожилая женщина в ярком платке и бесформенном платье, усыпанном вышитыми знаками. Её лицо было похоже на старую карту, испещрённую дорогами морщин. Жрица. Или просто старая сумасшедшая. Но глаза её были молодыми и знающими.
— Вы... вы о чём? — с трудом выдавила Коко, не выпуская фишку.
Жрица медленно кивнула на коробку.
— Шесть дорог. Шесть концов. Одна — твоя. Ты уже взяла её, вижу. Чёрное стекло, что пьёт свет.
Она шагнула ближе, и запах полыни, ладана и влажной земли окутал Коко.
— Она не для красоты. Она для правды. Она покажет тебе, какая тьма нужна, чтобы дойти до света. Но запомни, дитя... — Жрица наклонилась так близко, что Коко увидела в её зрачках своё испуганное отражение. — Игра не кончится, пока все шесть не найдут своих игроков. Или пока одна не станет шестью.
Женщина растворилась в рыночной толчее, оставив после себя лишь холод в животе у Коко. Девушка впала в транс. Будучи жительницей Нового Орлеана, она была в курсе существования жрецов Папа Легба и им подобных.
Коко сидела на земле, ощущая во рту привкус полыни. Она смотрела на коробку. Она вспомнила с кристальной ясностью: коробка лежала на краю пустого прилавка, без продавца и ценника. И когда она протянула руку, крышка сама приоткрылась на миллиметр.
Её выбрали.
Слова жрицы обретали жуткий смысл. Значит, она — только первая? Или последняя? Начало или конец? Или фраза «пока одна не станет шестью» означает, что ей предстоит пережить судьбы всех шести фишек?
Она медленно поднялась и взяла коробку. Та была невероятно тяжёлой, как спрессованная история целого города. Оставить её было нельзя — это стало бы нарушением правил, которых она ещё не знала, но уже боялась.
Леди Ди, жемчуг, кружева — всё растворилось в мареве нового, главного заказа. Заказа от самой реальности. Коко прижала коробку к груди и пошла прочь с рынка. Ей нужно было домой. Нужно было сделать первый ход.
Глава 2. Колодец памяти
Коко добралась до дома, сама не понимая как: ноги её не вели, а несли над землёй. Она, не снимая туфли, приземлилась на диван и, только ощутив в руках свой плед из разноцветных лоскутков, выдохнула. Голова гудела, как стальная кастрюля, по которой ударили половником. Даже спустя час гул в голове не стихал. Нужно было что-то делать. Что-то простое и знакомое.
Коко встала с дивана, на автомате пошла на кухню. Ритуал спасал: ложка кофе грубого помола с кардамоном,как делала бабушка, в турку, вода, щепотка соли. Огонь. Ожидание, пока поднимется тёмная пена.
Аромат — густой, земной, реальный — начал понемногу вытеснять из ноздрей призрачный запах полыни и ладана. Кофе был антидотом от магии. Или её проводником?
Она налила в свою любимую пузатую чашку, не дожидаясь, пока остынет. Первый глоток обжёг язык и горло, но боль была ясной, знакомой, почти приятной. «Вот, — подумала она, — вот это настоящее. Это моё».
С чашкой в руках она вернулась в гостиную, поставила её на журнальный столик прямо перед коробкой, как вызов. Пар поднимался тонкой струйкой, он был противовесом деревянной коробке.
— Ну что ж, — сказала Коко уже не дрожащим голосом. — Я дома. Я в сознании. У меня есть кофе. Теперь мы можем поговорить. Покажи, что ты умеешь.
И тогда крышка коробки приоткрылась сама, без единого прикосновения.
Коко приняла вызов, понимая, что выход только один — сыграть. Пальцы соприкоснулись с сукном, шляпница ощутила тихое биение сердца.
— Живая игра? Хм... — нахмурила брови Коко, — интересно.
Она разложила сукно на свой обеденный дубовый стол. Оно заняло немного пространства, но ощущалось под ладонью как огромный, бесконечный ковёр, уходящий за горизонт. Коко отдёрнула руку.
— Ладно, живая. Договорились, — пробормотала она, беря обсидиановую фишку. Та была ледяной, но пульсация из сукна теперь передавалась и ей.
Игровое поле было усеяно различными символами, глаза Коко разбегались. Клетка «Старт» была чистой, свободной от какой бы то ни было информации.
— Начинаю с чистого листа, да начнется игра, — произнесла Коко и поставила чёрную фишку на клетку. Инстинктивно сложила руки в молитвенном жесте — она ни на что не надеялась и ни о чем не просила. Девушка настроилась на волну игры.
Согретый теплом ладони костяной кубик лёгким движением руки был брошен на «ковер». Выпала единица, Коко переместила фишку на клетку «Колодец памяти». В это же время из стопки заданий выскользнула кожаная карта и упала на стол лицевой стороной вверх. На тёплой коричневой коже гусиным пером был выведен текст:
«ТОТ, КТО НАУЧИЛ ТЕБЯ ВИДЕТЬ КРАСОТУ, СТОИТ ЗА ТВОЕЙ СПИНОЙ. ОНА ПРИШЛА НАПОМНИТЬ ТЕБЕ ЦЕНУ ВОДЫ. ЗАДАНИЕ: ВЫПЕЙ. ИЛИ ВЫЛЕЙ. НО СДЕЛАЙ ВЫБОР».
Коко медленно обернулась. В дверном проёме стояла её бабушка Жаклин...
Призрак бабушки Жаклин молча смотрел на внучку, и с её пальцев капала вода.
— Бабушка? — голос Коко сорвался на шёпот. — Это... ты?
Призрак медленно кивнул. Губы не шевельнулись, но голос прозвучал прямо в голове у Коко, тихий, как шелест листьев:
«Дитя. Коробка зовет... долги. Мои долги… теперь твои. Я учила тебя видеть красоту в старых вещах. А ты видишь красоту в этой игре?»
— Я вижу в ней опасность, — честно ответила Коко, сжимая обсидиановую фишку до боли.
«Умная девочка. Красота всегда опасна. Но опасность сейчас не во мне. Она в тебе. Игра хочет плату за мой выход. Не деньгами».
— Чем же? — спросила Коко, уже чувствуя ответ в холодном камне на ладони.
«Водой, что капает с моих пальцев. Она — память. Моя и твоя. Задание простое: выпить — значит принять всё прошлое в себя, стать его сосудом. Вылить — значит отказаться, отрезать часть корней. Но выбор… выбор определит, как ты будешь играть дальше».
— Объясни.
«Выпьешь — память станет острее. Ты будешь помнить каждую слезу, каждую улыбку, каждый урок. Это даст тебе понимание, но и боль. Тяжесть. Ты будешь играть медленно, глубоко, но каждый ход будет стоить тебе части души.
Выльешь — станешь легче. Забвение притупит краски, уймёт боль. Ты будешь быстрой, резкой, без оглядки. Игра станет проще… но ты забудешь, зачем вообще играешь».
Коко посмотрела на карту, на призрак, на свою чашку с кофе.
Значит, выбор — в воде. В той самой воде, что собирала бабушка в крошечную стеклянную банку с серебряной пробкой, стоявшую на полке в мастерской. Роса с паутины, дождь с магнолии, капля из фонтана в день первой победы. Личный колодец памяти.
Она подошла к полке, взяла склянку. Она была тёплой, будто только что из рук бабушки.
— Что будет, если я выпью эту воду? — спросила Коко, уже поворачивая пробку.
«Ты примешь в себя не просто память, а её суть — ту самую способность видеть красоту в мелочах. Она станет твоей силой, но и твоей уязвимостью. Ты будешь чувствовать слишком много. Игра будет бить именно по этому».
— А если вылью?
«Ты отдашь тишину. Мир станет плоским. Ты перестанешь замечать, как свет ложится на пыль, как тень играет на стене. Ты станешь… эффективной. Пустой. Но защищённой».
Коко замерла со склянкой в руках.
Перед ней стоял не выбор между добром и злом.
Перед ней стоял выбор между тем, чтобы быть собой — с болью, с памятью, с даром видеть невидимое — и перестать быть собой, чтобы выжить.
Она посмотрела на призрак бабушки. На её прозрачные, любящие глаза.
Вспомнила, как та учила её различать сорок оттенков чёрного. Как говорила, что истинная красота всегда немного опасна, потому что требует правды.
Коко глубоко вдохнула.
— Я не хочу становиться проще. Я хочу пройти через это, оставаясь собой. Даже если будет больно.
Она поднесла склянку к губам.
И выпила.
Призрак бабушки Жаклин стал лёгкой дымкой, а на карте возникла надпись: «Принято».
Тепло разлилось от желудка по всему телу, но не уютное, а колючее, как тысячи иголок изнутри. Зрение Коко на секунду поплыло, и она увидела не комнату, а наложенную на неё полупрозрачную карту — те же клетки и символы, проецирующиеся на стены, пол, потолок. Поле было не на столе. Оно было везде.
Глава 3. Серебро и печать на шляпе
С потолка её мастерской упала одна тяжёлая капля прямо на незаконченную шляпу для Леди Ди, оставив тёмное, невыводимое пятно на дорогом кружеве. Игра напомнила: у всего есть цена, и расплата уже началась.
Коко обомлела. Пять минут. Пятно. В панике она схватила шляпу, чтобы выбросить в окно — и руки сами замерли. Бабушкин голос, теперь живший у неё в голове, произнёс спокойно: «Не бывает ошибок, дитя. Бывают неожиданные повороты сюжета».
Коко посмотрела на пятно. Оно было похоже на карту неизвестного острова. Или на отпечаток крыла.
— Ладно, — выдохнула она. — Играешь грязно? Я сыграю красиво.
Она взяла ножницы и с хрустом разрезала кружево вокруг пятна, создав резкое геометрическое «окно». Из коробки с обрезками достала кусок старой серебряной парчи и приколола с изнанки. Теперь сквозь окно мерцало серебро. Из монет в кармане она выбрала одну — ту, что была теплее других, — и вшила её в край выреза, как печать.
Шляпа преобразилась. Из нежной и романтичной она стала загадочной, дерзкой, с историей. Как и сама Леди Ди.
Раздался звонок в дверь. Коко взглянула на поле. Проекция погасла, но клетка «Колодец памяти» теперь светилась ровным, одобряющим светом. А фишка на ней сдвинулась на микрон вперёд.
«Раунд один, — прошептала Коко, направляясь к двери. — Ничья».
— Ну, здравствуй, дорогуша! — защебетала с порога бойкая старушка с королевской осанкой в экстравагантном платье с попугаями. — Шляпка! Она... восхитительна! Какой пассаж, монета... Вы определённо почувствовали, что я женщина, знающая себе цену. Да и возраст у меня серебряный.
— Я не просто знаю цену, дорогая, — продолжала Леди Ди, примеряя шляпу перед зеркалом. — Я знаю цену всему. Семи мужьям, например. Или одной хорошей шляпе, которая говорит вместо тебя. Эта говорит: «Я плачу по своим счетам и не прошу сдачи».
Она повернулась к Коко, и взгляд её внезапно стал острым, лишённым всякой игривости.
— Вы тоже платите по счетам, я вижу. Своим. И чужим. Будьте осторожнее со сдачей — иногда она тяжёлая. Ну, я побежала, жених ждёт! — и она сунула Коко в руку хрустящую купюру, свёрнутую в тугую трубочку. Когда дверь закрылась, Коко развернула её. Это была стодолларовая купюра, но на портрете Франклина кто-то детской рукой нарисовал углём слёзы и корону из шипов. На полях было выведено: «Одолжила. Вернётся с процентами. Л.Д.». Это был не платёж. Это был вексель, выписанный реальностью.
Коко чувствовала себя так, как будто её снёс ураган. Игра ждала. Поле пульсировало. Купюра в её руке казалась невероятно тяжёлой, как будто отлитой из металла.
— Хорошо, — прошептала Коко, кладя зловещую сотню на край игрового поля, прямо под клеткой «Старт». — Принимаю к оплате. Теперь моя очередь считать сдачу.
Коко взяла небольшую паузу.Она смотрела на свои руки,на линии на ладонях.
- Изменится ли моя судьба после этой партии? Время покажет.
Глава 4. Пылающий топор и узел прошлого
Она взяла кубик. Он был горячим, как уголёк. Она бросила его.
Совершив изящный пируэт, кубик приземлился с грохотом. Игра умеет удивить. Число три привело Коко на клетку «Огненный глаз». На ней был вырезан топор в языках пламени.
В тот же миг из стопки «Шанс» выпала карта. Надпись гласила:
«ХЭВИОССО ВИДИТ ТВОЮ ВОЛЮ. ОН ДАЁТ ВЫБОР: ВОСПОЛЬЗУЙСЯ СИЛОЙ ТОПОРА — РАЗРУБИ УЗЕЛ ПРОШЛОГО ИЛИ ВОЗЬМИ ЕГО ПОД ЗАЩИТУ, НО ПРИМИ ЕГО ПРИГОВОР. ПРОИЗНЕСИ ВСЛУХ: „РАЗРУБАЮ“ ИЛИ „ХРАНЮ“».
И в воздухе перед Коко материализовался призрачный пылающий топор, зависший над столом. От него исходил не жар, а ледяное, режущее давление воли.
За дверью в это время раздался настойчивый, грозный стук — не Леди Ди. Кто-то новый. Игра мгновенно отреагировала на первый ход, призвав в её жизнь «суд» или «защиту» в физическом обличье.
В панике Коко зачем-то решила взять карту «Шанс», но та обожгла, как «Carolina Reaper» — один из самых острых перцев в мире. Попытка ощутить реальность? Она стоила недешево.
Стук в дверь звучал знакомо. Слишком знакомо. У Коко похолодело внутри. Она узнала этот ритм — тяжёлый, беспокойный, как в детстве, когда он возвращался поздно и не в себе.
Она подошла к двери, глядя в глазок. За стеклом стоял не старик, а мужчина лет пятидесяти в потрёпанной байкерской куртке, с тем же озорным, виноватым и опасным блеском в глазах, что и семь лет назад. Её отец. Элвис. Человек-ураган, который рождал хаос и уходил, не оглядываясь.
— Коко? — его голос прошёл сквозь дверь, хриплый от сигарет и долгой дороги. — Это я. Открывай, куколка. Надо поговорить.
Коко отшатнулась от двери, прижав ладони к вискам. В голове пронеслись обрывки: его смех, ссоры родителей, запах виски, пустое кресло за завтраком, клятва, которую она дала себе в семнадцать: «Никогда не буду так зависима. Никогда не позволю никому так себя бросить». Этот узел так туго затянул её сердце, что места для кого-то нового в нём просто не осталось.
Коварная игра... Она поднимает ставки... Щит или Топор.
Защититься — захлопнуть дверь, не впускать, оставить узел как есть, но и продолжить нести его тяжесть.
Или разрубить — впустить, выслушать, потребовать ответов, вынести приговор и... возможно, простить. Освободить место.
Игра поставила её перед выбором не в абстракции, а в плоти и крови её самой главной боли.
Она посмотрела на свою обожжённую картой ладонь. Краснота уже спадала, оставляя призрачное серебристое пятно в форме того самого топора.
Коко медлила,она мысленно смотрела на чаши весов своей жизни.Затем решила сделать глоток кофе,робкая попытка отсрочить принятие решения.
Стук повторился. Уже не грозный, а усталый, почти умоляющий.
— Коко, я знаю, ты там. Просто... дай мне сказать.
Она глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри что-то ломается и тут же срастается заново, твёрже прежнего.
— Топор, — тихо, но чётко сказала она в пустоту комнаты, глядя на фишку. — Я выбираю топор. Не чтобы разрубить его. Чтобы разрубить узел.
На карте «Шанс», лежащей на игровом поле, буквы вспыхнули и перестроились. Теперь там было одно слово: «ПРИГОВОР».
Коко подошла к двери. Повернула ключ. Щёлкнул замок.
Она открыла.
Перед ней стоял её отец. За его спиной вечерний Новый Орлеан гудел своей обычной жизнью, но здесь, в дверном проёме, время остановилось.
— Заходи, — сказала Коко, и её голос прозвучал не так, как она ожидала: не дрожащим, не злым, а просто... твёрдым. — У нас есть двадцать минут. Потом у меня важное дело.
Она отступила, пропуская его в дом, в свою жизнь, в свою игру. Она не захлопнула дверь. Она взяла в руки топор.
А на столе фишка сделала тихий победный щелчок. Игра продолжалась.
Коко заняла наблюдательный пост — позицию силы, в то время как Элвис скромно уселся на край стула. Одним только взглядом она дала понять: его время пошло, и ни секундой дольше отведенных двадцати минут он здесь не задержится.
?Исповедь блудного отца напоминала какофонию: «прости», «я не хотел», «моя слабость», «надо было раньше…». Коко надоело слушать. Она резко ударила ладонью по столу:
?— Хватит! У меня к тебе только один вопрос: почему ты ушел в день моего выпускного?
?Она не дала ему вставить ни слова, указав на стол:
— Ты не случайно здесь оказался. Тебя привела Игра. Видишь эту серебряную фишку в копоти? У тебя мало времени. Говори!
?Элвис замолчал. Его глаза метнулись к маленькому темному кружку на полированной поверхности, затем обратно к дочери. В них читалось непонимание, граничащее с суеверным страхом.
?— Какая игра, Коко? Что за фишка? Я… я просто пришел…
?— Ты пришел, потому что я «сыграла» тебя, — холодно перебила она. Ее пальцы замерли в миллиметре от металла. — Ты был моим долгом. Моим черным серебром. И теперь Игра требует расплаты. Не деньгами — чистотой. Так что ответь: почему именно тот день?
?Он опустил голову, пальцы судорожно сжались. Какофония оправданий сменилась тяжелым, густым молчанием. Когда он снова заговорил, его голос звучал без привычной хрипоты — тихо и четко, будто он сам впервые осознавал эти слова:
?— Потому что я увидел тебя в окно. В том платье, что сшила мама. Ты смеялась с друзьями. Ты была… цельной. Совершенной. А я был сломанным, пустым, ни к чему не годным. Я понял, что мое присутствие лишь испачкает твой праздник. Как я пачкал всё, к чему прикасался. Уйти казалось единственным достойным поступком, на который я был способен. Это не была злость. Лишь малодушие, притворяющееся благородством.
?В воздухе внезапно запахло озоном и раскаленным металлом. На столе фишка дрогнула. Слой копоти пошел глубокими трещинами, из которых брызнуло ослепительное, холодное сияние.
?Коко смотрела на этот свет, не отрываясь. В ее груди что-то болезненно схлопнулось, освобождая пространство для чего-то нового. Это не было прощением. Это было классификацией. Его грех не был направлен против нее лично — он был бегством от самого себя. Это не оправдывало Элвиса, но делало его понятным, как простая и печальная арифметика.
?— Слабость, — повторила она его же слово. Оно прозвучало одновременно как приговор и диагноз. — Ладно. Слабость я могу учесть в расчетах.
?Она подняла взгляд. Его двадцать минут истекли.
?— Всё. Можешь идти, Элвис.
?Отец поднялся, пошатываясь. Он посмотрел на сияющую фишку, на дочь, ничего не понимая, но чувствуя: какой-то долг — не перед ней, а перед самим мирозданием — только что был признан. Он ушел, не прощаясь.
?Дверь закрылась. Коко выдохнула. Фишка на столе теперь стала наполовину черной, наполовину — чистого серебра. Карта «Шанс» тихо перевернулась. На обороте проявилось лишь одно слово: «ПРИНЯТО».
?В стопке «Задание» верхняя карта сама выдвинулась на сантиметр, приглашая к действию. Коко не тронула её сразу. Она подошла к окну и проводила взглядом ссутулившуюся фигуру отца. Узел не был разрублен, но один сложный узелок удалось распутать. И этого пока было достаточно.
?Она повернулась к столу. Игра ждала. Следующий ход был за ней.
Коко испытала облегчение: много лет она была привязана к этой трагедии,даже винила себя.А сейчас эта привязанность — эта серая, тяжёлая нить — будто перерезалась. Не исчезла, а просто... перестала душить.
— Спасибо, игра, — тяжело вздохнув, сказала Коко. — Ты неожиданно оказалась полезной. Ты не даёшь подарков. Ты даёшь скальпели.
Глава 5. Трикселион: Сеть долгов
Коко взяла в руки кубик. Он был легким и нейтральным, будто Игра, совершив свой черный ритуал, на время успокоилась.
?Внезапно усталость накатила волной — не сонная, а тяжелая, свинцовая, как после многочасовой операции. Веки стали каменными, в глазах помутнело.
«Нет, — попыталась она сопротивляться, — надо сделать следующий ход…»
?Но тело уже не слушалось. Она опустилась на диван, утянув за собой лоскутный плед. Мысли превратились в тягучий, бессмысленный мёд. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание окончательно увязло в нём, — силуэт фишки, мерцающий в полумраке, словно далекий маяк в ночном море. Она провалилась в сон. Не в пустоту, а в пространство, наполненное неслышными голосами и медленно плывущими символами с игрового поля. Ей снилось, что она сама — фишка. Чья-то огромная и безликая рука перемещала её по колоссальной карте Нового Орлеана, где улицы были расчерчены, как клетки на сукне. С неба, затянутого тяжёлыми тучами, капала та самая вода — тёплая, густая, соленая, как слезы. Каждая капля, падая на мостовую, превращалась в шёпот: чье-то забытое имя, чье-то старое обещание.
?Сон длился недолго — минут двадцать, не больше. Но когда Коко открыла глаза, комнату уже затопили сумерки. Голова была ясной, пустой и странно легкой, будто ее проветрили. На столе ждала Игра. Карта «Задание» все так же была приоткрыта. Она потянулась, чувствуя не бодрость, а холодную, выверенную готовность хирурга.
?— Ладно, — тихо сказала она, вставая. — Покажи следующее.
?На карте теперь отчетливо проступил оттиск: знак — три переплетённые спирали, образующие сложный, гипнотический узор. Трикселион. Паутина. Коко взяла карту: кожа была прохладной и сухой, как крыло ночной бабочки.
?— Паутина, — прошептала она. — Значит, один узел распутан. Теперь покажи мне всю сеть.
?Она перевернула карту. Текст, нацарапанный гусиным пером, гласил:
?«ВЕВЕ ПРИЗВАНО. ТРИ ДУХА СПЛЕТЕНЫ В ТВОЕЙ СЕТИ. НАЙДИ НИТЬ, КОТОРАЯ СВЯЗЫВАЕТ ИХ, И РАЗОРВИ ЕЁ. НО ЗНАЙ: РАЗОРВАВ ОДНУ НИТЬ, ТЫ ЗАТРОНЕШЬ ВСЮ ПАУТИНУ. ВЫБЕРИ, КАКУЮ СВЯЗЬ ПРЕРВАТЬ: 1. КРОВЬ— РОД. 2. СЛОВО — ОБЕЩАНИЕ. 3. ТАЙНА — ДОЛГ».
?Карта не жгла, она холодила пальцы, как лед. Игра меняла тактику: теперь это была не дуэль, а стратегия. Головоломка.
?— Значит, между собой связаны дерево, хрусталь и чернёное серебро? — голос Коко звучал твердо, почти официально. — Дай мне знак, если я права.
?Она замерла. В тишине три фишки — деревянная, хрустальная и серебряная — издали едва слышный, чистый звук, будто лед коснулся стекла. На их поверхности вспыхнул и погас бирюзовый отсвет.
?— Принято, — кивнула Коко. — Теперь покажи цену.
?Она начала рыться в бабушкиных архивах. Эскизы, счета, старые фотографии… И вот оно: молодой Элвис в оркестре на шикарном приеме. На заднем плане — молодая женщина с узнаваемой эксцентричной улыбкой. Леди Ди. Они были частью одного мира.
?В бабушкином секретере Коко нашла конверт, запечатанный сургучным трикселионом. Внутри — потёртая стодолларовая купюра. Почерк бабушки на полях гласил:
«ЗАЁМ. 13.06.1975. Подписано: Д., Ж., Э. Проценты — жизнь».
А ниже, нервной рукой отца: «Дураки. Все мы дураки. Легба не шутит».
?Коко выдохнула. Воздух в комнате стал густым, как сироп.
— Значит, вы взяли в долг у судьбы, а расплачиваюсь я? Ты и есть этот Хранитель, Игра?
?Она положила купюру в центр трикселиона на карте. Кожа втянула бумагу, как болото, оставив лишь кровавый оттиск цифр: 100. В тот же миг в углу застрекотал старый проектор. В конусе пыльного света на стене зашевелились тени. Трое молодых людей на заброшенном перекрестке: Жаклин с иглами, Элвис с гармошкой и Диана в испачканном шёлке. Они рисовали мелом веве, ставили ром и ту самую купюру. Они смеялись, а за их спинами стояла четвертая тень — высокая, в шляпе, положившая руки им на плечи.
?Проектор щёлкнул, лампа погасла. В комнате пахло озоном и пылью прожитых лет. Коко подняла взгляд на стол. Теперь три фишки должников развернулись и смотрели прямо на ее обсидиан. Как на судью.
Коко схватилась за голову,пазл в её голове сложился.Сто долларов,которыми расплатилась Леди Ди и её слова о плате по счетам.
Коко поняла. Доллары, фишки, слова — это бутафория для непосвящённых. Настоящий контракт написан в её жилах. Леди Ди не давала монет. Монеты уже были у Коко — три тёплых кружочка в кармане, купленные на рынке в день, когда она нашла игру. Они были её. Значит, и жертва должна быть её.
Она подошла к столу не с молитвой, а с решимостью хирурга. Положила перед собой:
Три фишки-свидетеля: дерево, серебро, хрусталь.
Стодолларовую купюру с роковой надписью.
Свою обсидиановую фишку.
Три свои монеты.
Маленький, острый как бритва, ритуальный нож бабушки.
Она не произносила заклинаний. Она действовала.
Сначала проткнула купюру кончиком ножа и насадила её на острие. Потом ткнуть себя в подушечку большого пальца. Капля крови, тёмная и густая, повисла на коже. Она сжала палец над купюрой, и три тяжёлые капли упали на портрет Франклина, впитались, оставив тёмные, жирные пятна.
— Вот, — её голос был тихим и хриплым. — Кровь наследницы. Первый платёж. Прими и покажи путь.
Она приложила окровавленный палец к каждой из трёх фишек-свидетелей, оставляя алые отпечатки. И с каждым прикосновением в её сознании всплывал вопрос карты «Задание»: «Какую связь прервать: Кровь, Слово или Тайну?»
Кровь.
Её кровь смешалась с кровью бабушки — дерево, кровью отца — серебро, кровью Леди Ди — хрусталь, только что, здесь, на кончике ножа. Они связали её этим долгом через род. Что ж, она разорвёт эту связь. Не через отречение, а через трансформацию.
— Род дал вам право вписать меня в свой долг, — прошептала она, глядя, как её кровь впитывается в дерево, серебро и хрусталь. — А я, последняя в этом роду, отказываюсь от этого права. Нить «Кровь» — разорвана. Ваш долг больше не переходит по наследству. Он умирает со мной.
В тот же миг три фишки издали тихий, чистый звук — будто лопнула натянутая струна. Отпечатки крови на них не впитались, а испарились, оставив после себя лишь лёгкий румянец, как память о ране, которая затянулась.
Она приложила палец к своей обсидиановой фишке.
— А моя кровь — теперь только моя. И мой долг — только тот, что я возьму на себя сама.
И тогда, когда она положила всё в жаровню и вспыхнуло холодное пламя, сгорело не всё. В пепле остались лежать три чистых, обновлённых фишки — деревянная без капли смолы, серебряная без черни, хрустальная без трещин. Долг и тайна, державшие их в узле, испарились. Они были свободны.
А в центре пепла лежала новая, тёмная фишка Коко — воплощение её единственного, личного выбора.
На поле клетки «Долг» и «Тайна» погасли навсегда. Фишка из обсидиана оказалась на клетке: «ОТРЕЧЕНИЕ ОТ НАСЛЕДИЯ. ПРИНЯТО».
Интуитивно проведённый ритуал всколыхнул в памяти Коко воспоминание:бабушка не за станком, а в полной темноте кухни, шепчет над пучком трав. А потом она же резко, почти яростно, выбросила все эти травы в мусор, сказав: "Хватит! Этим играть нельзя!" И больше никогда не прикасалась ни к чему подобному. Бабушка колдовала. А потом испугалась. И теперь Коко понимала — чего.
Коко выдохнула. Воздух в комнате был свежим и лёгким, будто её мастерская годы проветривалась через открытое окно. Она чувствовала усталость, опустошение, но под ним — твёрдую, холодную плиту собственной воли. Бабушка боялась и запрещала. Коко узнала и переиграла.
Вокруг неё расстилалось пустое, тёмно-красное сукно, на котором не было видно ни разметки, ни других символов. Как будто игра, получив главный ответ, стёрла карту и ждала новых указаний.
Только две фишки лежали в стороне, вне поля: медь и слоновая кость. Они не горели, не пульсировали. Они молчали, и в их молчании было больше вопросов, чем во всех прошлых картах вместе взятых.
Коко сидела напротив этого чистого листа, оплаченного её кровью и решением. Чувствовала не победу, а тяжёлую, ответственную пустоту. Она отрезала себя от прошлого. А что теперь строить на этом пепелище?
Она потянулась к медной фишке. Она была тёплой. Почти как живая.
— Ты следующая, да? — тихо спросила Коко. — Хорошо. Но сначала... мне нужен перерыв.
Она отложила фишку, встала и подошла к окну. На улице был вечер. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в одной из мастерских только что аннулировали магический долг, тянувшийся с 1975 года.
Она вздохнула. Завтра. Завтра она сделает следующий бросок. И узнает, что приготовили для неё Медь и Кость.
А пока... пока она пошла наливать себе вторую чашку кофе за этот долгий день. Первая была утром, до игры. Вторая — после. Между ними — целая жизнь, которую она только что отменила, чтобы начать свою собственную.
Она поставила пустую чашку в раковину. Взгляд упал на вечернее платье, висевшее на вешалке, — тёмно-зелёное, с блёстками, для выходов. Она его не надевала с прошлого карнавала.
«Почему нет?» — подумала Коко.
Она быстро переоделась, даже накрасила губы — ярко, как леди Ди. Взяла сумочку, намеренно не глядя на стол с игрой. На пороге обернулась. Две фишки лежали в темноте. Пусть ждут.
Она вышла на улицу. Воздух был тёплым, влажным, полным запахов кофе, жасмина и далёкой музыки. Она пошла на звук саксофона, туда, где на углу Бурбон-стрит небольшой клуб извергал в ночь золотистый свет и хриплые, ликующие звуки.
Коко зашла внутрь, нашла место у барной стойки. Заказала виски. Закрыла глаза. И позволила музыке — живой, неидеальной, страстной — заполнить ту пустоту, что осталась внутри после ритуала.
Никаких мыслей об игре. Только здесь и сейчас. Только этот такт. Только этот глоток. Только эта ночь, которая принадлежит ей одной.
А игра... Игра могла и подождать. Завтра будет новый день. И новый ход.
Музыка лилась, виски согревало. Коко ловила взгляды, не опуская глаза, как делала раньше. И вот к её стойке подсел мужчина. Не молодой, не старый. В простой рубашке, с руками, знавшими работу. Музыкант на перерыве или просто уставший от дня житель.
— Танцуешь? — спросил он, и в его голосе не было наезда, только усталая улыбка.
— Нет, — сказала Коко. И добавила, к собственному удивлению: — Но могу послушать.
Они разговорились. О погоде, о джазе, о том, как тяжело держать ритм в жизни. Он оказался садовником из городского парка. Рассказывал о магнолиях, которые лечит. В его словах не было ни намёка на бегство, на драму. Только тихая, упрямая забота о хрупких вещах.
Коко слушала и чувствовала странное облегчение. Он был непохож на отца. Не похож на того, кто бросит. Он был... просто человеком. И в этой простоте была целая вселенная возможностей, которую она теперь могла позволить себе рассмотреть без страха.
Когда клуб закрывался, он попрощался, не спросив номера. «Спасибо за компанию, зелёная шляпница», — улыбнулся он, кивнув на её платье.
Коко вышла на пустынную улицу. Прохладный ветерок обдувал лицо. Она не чувствовала опустошения от мимолётности знакомства. Она чувствовала... лёгкость.
— Да, — прошептала она самой себе, направляясь домой. — Теперь всё может быть иначе.
Коко загадочно улыбалась,с присущей ей легкостью она упорхнула в свою шляпную коробку.
Глава 6. Медная цена успеха
По привычке наступило утро,солнечный луч игриво скользнул по лицу Коко.Она сладко потянулась,словно игры и не было,просто дурной сон.Но открыв левый глаз она столкнулась с суровой реальностью:всё было на своих местах и игра требовала продолжения.
— Я из тех,кто держит обещание — проворчала Коко.
Она поднялась с дивана:так и не дошла до кровати, почувствовав ломоту во всём теле, как после долгой физической работы. Ритуал забрал силы. Но в голове была необыкновенная ясность.
На столе игра ждала. Медная фишка, лежавшая в стороне, теперь оказалась ровно посередине чистого красного поля. На сукне под ней проступила новая, единственная клетка с названием:
«ЦЕНА УСПЕХА».
Рядом лежала карта. Не «Задание», а «Контракт».
Коко взяла её. Текст был лаконичным, как деловое предложение:
«ЗАКАЗ: ШЛЯПА ДЛЯ ОТКРЫТИЯ НОВОГО МУЗЕЯ ИСКУССТВ. ЗАКАЗЧИК: ИЗВЕСТНЫЙ КРИТИК. ОПЛАТА: СЛАВА, ДЕНЬГИ, СОЗДАНИЕ ЛИЧНОГО БРЕНДА. УСЛОВИЕ: ОТКАЗ ОТ АВТОРСКОГО СТИЛЯ. РАБОТАТЬ ПО ЭСКИЗУ ЗАКАЗЧИКА. ПОДПИСАТЬ: КРОВЬЮ — ПРИНЯТЬ. РАЗОРВАТЬ — ОТКАЗАТЬСЯ. ВРЕМЯ НА РАЗМЫШЛЕНИЕ: ДО ЗАКАТА.»
И внизу, мелким почерком:
«P.S. МЕДЬ ЛЮБИТ ЯСНОСТЬ. ОНА НЕ ПРОЩАЕТ СЕРЕДИНЫ.»
Коко посмотрела на медную фишку. Та, казалось, поглощала утренний свет, отливаясь тусклым, но весомым блеском. Это был не долг. Это был выбор. Самый что ни на есть взрослый: между честолюбием и честью, между успехом и собой.
Она глубоко вздохнула. Игра сменила тактику. Теперь она била не по больному, а по амбициозному.
— Хитро, — сказала Коко, ставя на стол свою пустую чашку из-под вчерашнего кофе. — Но я уже научилась читать мелкий шрифт.
Карта «Контракт» дополняется. После текста:
«ИЛИ... ДОВЕРЬСЯ СЛУЧАЮ. БРОСЬ КУБИК. ЕСЛИ ВЫПАДЕТ 1-3 — УСПЕХ ПРИДЁТ, НО ИСКАЗИТ ТЕБЯ. 4-6 — ТЫ ПОЛУЧИШЬ И УСПЕХ, И СОХРАНИШЬ СЕБЯ, НО ЦЕНОЙ НЕОЖИДАННОЙ ЖЕРТВЫ :КАКОЙ — ПОКАЖЕТ СЛЕДУЮЩАЯ КАРТА. ОТКАЗ ОТ БРОСКА РАВНОСИЛЕН ПОДПИСАНИЮ КОНТРАКТА.»
Коко смотрела на кубик. Он простой, костяной, без символов. Сейчас всё сведено к чистой вероятности, без мистических знаков. Это и есть суть «успеха» в мире — лотерея, где твой талант лишь один из факторов.
— Довериться случаю... — она крутит кубик в пальцах. — Всю жизнь я полагалась только на свои руки. Ни на отца, ни на удачу. А теперь... теперь игра предлагает азарт. Хорошо.
— Я не подпишу твой контракт. Я сыграю в твою лотерею. Но помни, — она смотрит на поле, — это мой выбор. Не твой.
Она бросила кубик.
Кубик покатился, совершил несколько оборотов и замер. Верхняя грань: четыре точки.
Медная фишка на поле завибрировала и издала тихий, мелодичный звон, как монета, упавшая на каменный пол. Из стопки «Контракт» выскользнула вторая карта, тонкая, как папиросная бумага. Надпись:
«УСПЕХ ПРИДЁТ. ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ СОБОЙ. ЖЕРТВА: ОДНА ИЗ ТРЁХ НОВЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ, КОТОРЫЕ ПОЯВЯТСЯ У ТЕБЯ СЕГОДНЯ. ТЫ НЕ УЗНАЕШЬ, КАКАЯ ИМЕННО, ПОКА НЕ ОТКАЖЕШЬСЯ ОТ НЕЁ. ОТКАЗ ДОЛЖЕН БЫТЬ ДОБРОВОЛЬНЫМ И ОСОЗНАННЫМ. УДАЧИ.»
Коко нахмурилась. Игра снова уходила от прямых ставок в область тонких, моральных выборов. «Жертва возможностью» — это изощрённо. Она не теряет что-то имеющееся, а отказывается от потенциального будущего.
В этот момент раздался звонок в дверь.
Первая возможность.
На пороге стоял курьер с огромным букетом белых лилий и конвертом. В конверте — официальное приглашение выставить свои шляпы на престижном недельном pop-up маркете в самом сердце Французского квартала. Организатор — анонимный поклонник её таланта. Условия — идеальные. Слава, связи, деньги. Но участие требовало всего её времени на ближайший месяц. Никаких других заказов. Никакого джаза по вечерам. Никаких прогулок. Только работа.
Вторая возможность пришла по телефону. Звонил тот самый садовник из клуба. Нашёл номер Коко в телефонном справочнике. Он робко приглашал её на прогулку по ботаническому саду в воскресенье. Просто так. Без намёков. Возможность простого человеческого счастья, лёгкости, начала чего-то настоящего.
Третья возможность пришла тихо. Пока она говорила по телефону, её взгляд упал на старый, пыльный альбом с бабушкиными эскизами уникальных, ни на что не похожих, безумно сложных в исполнении шляп — тех, что та так и не решилась создать. Коко вдруг ясно увидела, как могла бы их оживить. Это был шанс завершить бабушкино дело, поднять его на новый уровень, создать искусство, а не товар. Но на это нужны годы кропотливого, никому не известного труда без гарантий.
Три двери. Успех — маркет. Любовь — прогулка. Искусство — наследие. Игра требовала добровольно захлопнуть одну из них навсегда.
Коко села, ошеломлённая. Медь действительно не прощала середины.
Три карты лежат рубашкой вверх. Но Коко не нужно чувствовать их энергию. Она и так знает, что это. Игра не проверяет её интуицию. Она проверяет её способность сделать осознанный выбор в темноте, не имея возможности передумать, увидев картинку.
— Я знаю, что здесь, — говорит она тихо, глядя на карты. — Одна — слава и одиночество. Другая — простота и риск. Третья — долг и величие. И я должна выбрать одну, так и не взглянув, какая из них какая, но зная, что от чего отказываюсь.
Это хуже. Это как выбрать, кого из троих любимых вытолкнуть из спасательной шлюпки, не глядя на их лица, но помня каждый их взгляд.
Она протягивает руку. Палец замер над левой картой. Это был бы маркет. Отказаться от амбиций, от признания, от того, чтобы доказать миру, что она — лучшая. Самый эгоистичный и самый болезненный для её гордости отказ.
Её рука дрогнула. Переместилась над правой картой. Наследие. Предать бабушку во второй раз? Оставить её мечты пылиться?
И тогда её рука твердо и без колебаний опустилась на среднюю карту.
— Эту, — голос её звучал глухо, но ясно. — Отказываюсь от этой. От простого счастья. От возможности быть просто женщиной, а не шляпницей, не наследницей, не игроком. От магнолий и смеха. Потому что всё остальное — это тоже я. А это... это мог бы быть кто-то другой. И, может, ему это и нужнее.
Она не переворачивает карту. Она просто сжимает её в ладони. Бумага становится влажной, теплой, а потом рассыпается пеплом.
Медная фишка на поле загорается не теплым, а холодным, словно отполированным светом и занимает клетку. На ней теперь надпись: «ЦЕНА УСПЕХА: ОТРЕЧЕНИЕ ОТ ПРОСТОТЫ. ПРИНЯТО».
Глава 7. Ва-банк
И в этот момент слоновая кость на другом краю стола медленно, как пробуждаясь, переворачивается лицевой стороной. На ней нет символа. Там вырезано единственное слово, которое Коко теперь должна будет прочесть, глядя в саму себя:
«ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ».
Коко смотрит на пепел от карты «прогулка». Внутри — ледяная, тошнотворная пустота. Она только что добровольно замуровала самое человечное в себе. Ради чего? Ради «успеха»? Ради «наследия»? Ради этой чёртовой игры, которая диктует ей, чем жертвовать?
И тут её охватывает не печаль, а бешеная, чистая ярость.
— ХВАТИТ! — её крик разрывает тишину мастерской. Она вскакивает, смахивает со стола медную фишку. Та со звоном катится по полу. — Я всё отдала! Кровь! Будущее! Теперь — надежду! Что дальше? Будешь требовать почку? Дыхание?
Она хватает со стола слоновую кость. Фишка неожиданно тяжёлая, как надгробие.
— Ты хочешь мою жизнь? — её голос становится тихим, зловещим, но от этого ещё страшнее. — Хочешь правила? Ладно. Давай сыграем. Но по-крупному. Не на мои обрезки. На ВСЁ.
И в этот миг всё поле вспыхивает белым светом. Свет складывается в две строки, парящие над столом:
СТАВКА: ТВОЯ ЖИЗНЬ — ВСЯ, БЕЗ ОСТАТКА.
ПРИЗ: СВОБОДА ОТ ПРАВИЛ — НАВСЕГДА.
— ВА-БАНК, — говорит Коко, и в её глазах нет страха, только усталая, безупречная ясность воина, дошедшего до крайней черты. — Раз уж я в игре, буду играть до конца. Не на твоих условиях. На своих. Я ставлю свою жизнь — не как пешку, а как королеву. И требую взамен не победы, а права выйти из твоего чёртового казино. Она швыряет костяную фишку прямо в центр красного сукна. Кубик падает и показывает число шесть.
На красном сукне вспыхивает тёплый, янтарный силуэт — профиль женщины в тюрбане. Мари Лаво. Её образ не пугает, а наполняет комнату чувством спокойной, древней силы, как запах старого дерева и целебных трав.
Стоящая на ребре слоновая кость тихо рассыпается в мелкую, золотистую пыль. И в этот момент ровный луч утреннего солнца, пробившийся сквозь штору, подхватывает эту пыль и заставляет её сверкать, как мириады крошечных алмазов, прежде чем она мягко осядет на пол.
Силуэт Мари Лаво медленно растворяется в этом же солнечном свете, как будто утро и есть её окончательный ответ.
Коко стоит, затаив дыхание. В комнате пахнет соседским кофе, свежим хлебом и чистой, промытой дождём улицей.
На столе — просто кусок сукна. Игра ушла, унесённая утром и благословением.
Она подходит к окну, распахивает его. Воздух холодный, бодрящий. Она смотрит на свой квартал, который просыпается. Всё на своих местах. Но всё иначе.
Она оборачивается к мастерской. К своим шляпам. К своей жизни. К своему утру.
— Ладно, — говорит Коко, и в углу её рта появляется лёгкая, неотразимая улыбка. — Похоже, у меня выходной.