Последний клиент ушел, оставив после себя легкий аромат духов и тяжесть бесперспективности. Я, Арсет, бывший следователь, а ныне частный детектив без единой магической искорки, разминал онемевшие пальцы. Моим инструментом оставались логика, упрямство и знание законов рынка — даже рынка волшебного. А рынок в нашем городе процветал. Торговали всем: от капли удачи до памяти о первом поцелуе.
Мой офис пах влагой ушедших осенних дней и сухими чернилами. Здесь, в тихом месте старого и многими забытого здания, я тоже приторговывал тенями. Принимал на хранение мечты, что потеряли хозяев, ловил эхо давно произнесенных слов и складывал их в картонные коробки. Здесь, в слоях пыли и полумрака, оседали обломки чужих жизней. Здесь хранились забытые обещания, украденные тени, обрывки снов, за которые больше некому было платить. Я сам был такой же коробкой — для человека по имени Арсет, в котором однажды погас фонарик магии, оставив лишь слабое, теплое воспоминание о свете.
И вот в мою дверь постучалось самое странное привидение.
Он вошел, и с ним в комнату вкатилась ранняя зима. Лино Берг. Человек-скала, владелец дюжины компаний, чье лицо недавно красовалось на обложке Forbes под заголовком «Непоколебимый». Сейчас эта скала трескалась. Он не плакал. Слезы — это хоть какое-то проявление. В его глазах была абсолютная, замерзшая пустота. Белый шум вселенной, застывший в зрачках.
— Вы занимаетесь потерями?
— Материальными, да. Астральными, иногда. Эмоциональные — расследую, если потеря реальна, а не надумана. Что утратили?
— Вчера, — выдохнул он.
— Мой вчерашний день, — его голос звучал как шелест опавших листьев под окном. — Его кто-то съел, оставив только скорлупку. Я помню, как заводил будильник. Помню, как бритва скользила по щеке. Пятница. Я помню, как проснулся. Помню вкус утреннего кофе — горький, обжигающий. А дальше… Дальше — стена. За ней — уже суббота. Двадцать четыре часа стерты. Как файл. День… выпал. В мою голову вставили чистую, неисписанную страницу.
Я посмотрел на него и увидел мальчика, который только что уронил в реку свой самый яркий, самый любимый мяч и смотрит, как его уносит течением в никуда. Все в этом городе, где торговали всем, от аромата спелой груши до чувства легкого превосходства знали аксиому, звонкую, как монета: «такого не бывает». Нельзя украсть закат. Нельзя спрятать в карман смех. Нельзя вырезать ножницами время.
Я откинулся в кресле, и старые пружины взвыли в унисон с дверью. Логика, мой последний бастион, возмущалась. Но взгляд Берга был сильнее логики. Это был взгляд человека, который нащупал у себя отсутствующую конечность. Фантомную боль от ампутированного дня.
— Кража времени — это детская страшилка для студентов-метафизиков, — начал я, но он резко встряхнул головой.
Он платил за это большими деньгами. Платил этим своим взглядом, полным тихого ужаса перед открывшейся бездной, и я взял его боль себе в работу.
Расследование было похоже на сбор рассыпанного гороха. Город шелестел вокруг меня газетными сводками, гудел проводами, мерцал неоновыми сосульками. На видео с камер, запечатлевших благотворительный аукцион «Крылья надежды», Берг был оловянным солдатиком: улыбался оловянной улыбкой, жертвовал, кивал окружающим. Потом был его выход в сад с искусственным небом и нарисованными звездами. И…провал. Берга уже не было в изображении — в памяти мира. Охранник, которого я расспрашивал, морщил лоб:
— Берг? Вроде вился тут, как мотылек вокруг свечи. А потом куда-то сдуло.
И все. Коллеги, жена, друзья — их воспоминания о том дне были смазанными, словно кто-то прошелся влажным пальцем по еще сырой картине.
Мой старый друг, Гастр, жил в лавке, которая была аптекой для души. Он торговал тем, что нельзя было потрогать: плеском далекого моря для умирающих от духоты города, чувством легкой ностальгии по местам, где никогда не был. Он продавал запах дождя в жестяных банках, отголоски далеких колоколов в стеклянных шариках, ощущение первого снега на ладони — в герметичных пакетиках.
— День украсть нельзя, — сказал он, полируя хрустальную слезу, в которой навсегда застыло чувство легкой грусти. — Но можно выпить из него все цвета. Оставить черно-белый негатив. Ходят слухи… о Ловце мгновений. Он не ворует время. Он охотится за моментами. За теми секундами, когда сердце человека становится сверхновой — вспыхивает так ярко, что может осветить всю его темную жизнь. А потом Ловец является со своими ножницами и аккуратно вырезает эту сверхновую, как вырезают из газеты самый важный заголовок. И в памяти остается только дымящееся место от выреза.
Мысль обожгла, как прикосновение к холодному металлу в мороз. Есть какой-то коллекционер светлячков, тушащий их и накалывающий на булавку.
Потом ко мне пришла скрипачка. Ее звали Элис, и она дрожала, как последний лист на ясене.
— У меня украли аплодисменты, — сказала она, и в ее голосе звенели порванные струны. — Но не сами звуки, а их ощущение. Медовое, теплое, пьянящее. Я стояла на сцене, и гром обрушился на меня, как теплый океан. А теперь я только помню, что был шум. Я помню, что вышла на поклон. Помню, как свет бил в лицо. Но чувство… чувство полета, растворения в этом громе — нет. Будто смотрю кино о ком-то другом.
У обеих жертв была точка пересечения — благотворительный аукцион «Крылья надежды».
Его хозяйкой и владелицей одноименного фонда была харизматичная светская львица, Ирина Фальконе. Женщина с улыбкой, теплой как июльское солнце, и глазами холодными, как глубины январского льда.
Я отправился в фонд под видом журналиста из малозаметного светского журнала, интересующегося филантропией. Моей целью был не прямой допрос, а сбор фоновой информации, атмосферы. Купленная за немалые деньги брошь-стрекоза с сапфировыми глазами была не простым подслушивающим устройством — она была настроена на регистрацию сгустков аномальных, эмоциональных следов: свежих, искусственно обрывающихся чувственных импульсов. Я ходил по залам, задавал невинные вопросы, а стрекоза на лацкане тихо вибрировала, впитывая фантомные отголоски чужих восторгов и провалов. Но я недооценил паранойю Фальконе. Ее люди, маги-телохранители, скрутили меня без лишнего шума еще до того, как я успел что-то понять — видимо, мой визит и расспросы об определенных гостях уже были красным сигналом. Меня привели к ней в небесные покои, где с потолка свисали хрустальные сосульки, каждая из которых хранила чей-то украденный вздох.
— Ты гоняешься за сказкой, — сказала Фальконе, глядя на меня, как будто я был пятном на ковре. — Ты ищешь призрак и мешаешь настоящей работе. «Крылья надежды» — это очищение. Мы помогаем людям избавляться от болезненных, травмирующих воспоминаний. То, что ты называешь «кражей», — милосердие. Мы — садовники. Мы подрезаем больные ветви памяти. Мы предлагаем забвение. Видишь эти контракты? Они подписаны их собственной кровью-чернилами. Добровольно.
Мне показали листы. Подписи Берга и Элис плясали на бумаге, похожие на падающих птиц. Якобы они добровольно согласились на процедуру «эмоциональной коррекции». Подписи были на месте. Все чисто. Меня выбросили на улицу, пригрозив стереть не только день, а всю мою биографию, если я продолжу.
И я поверил. Поверил, что меня обманули, что я — дурак, ловящий ветер в сито. Поверил, что стал игрушкой в руках богатых, что Берг просто пожалел о каком-то своем поступке и стер его, а теперь испугался последствий. Я пришел к нему с обвинениями. А он лишь смотрел на меня тем же взглядом потерянного мальчика и прошептал:
— Нет. Там было… светло. Я это помню телом. Как помнит тепло остывший чайник. Я бы никогда… — он говорил, задыхаясь. — В том дне было что-то… важное. Я это чувствую кожей. Это было не больно. Это было… светло.
Слово «светло» застряло во мне, как заноза. Я снова нырнул в архивы. И нашел. Маленькую заметку в колонке светской хроники: «…а самым трогательным моментом вечера стала спонтанная помощь олигарха Берга мальчику-сироте, проходившему лечение в фонде. Миллионер, известный своей сдержанностью, на несколько минут превратился просто в доброго дядю, запускающего с ребенком бумажного змея, склеенного из рекламных проспектов, прямо в зимнем саду…»
Фотография была смазанной. Но на ней Берг, без пиджака, с растрепанными волосами, смеялся. Смеялся так, будто в мире не существовало фондов, бирж и репутаций - ничего, кроме ветра, бумаги и этого хрупкого, парящего мгновения.
А потом, через час после этого, он «вышел на воздух» и исчез.
Фальконе лгала. Она не вырезала боль. Она охотилась за самым редким цветком в оранжерее человеческой души — за абсолютной, бесконечной радостью. За чистой радостью бытия. Такой товар на черном рынке чувств стоил дороже алмазов.
Теперь нужно было найти Ловца. Элис вспомнила запах человека, который подошел к ней после концерта, — мятная жвачка и озон. Гастр, покопавшись в своих связях на черном рынке чувств, выяснил: озон — признак высококачественного, почти музейного консерванта для эмоций. Такие поставлял лишь один человек — бывший реставратор и метафизик по имени Лемис, одержимый идеей вечного сохранения совершенных мгновений. Он работал на заказ для избранных клиентов, и «Крылья надежды» были его главным «сафари-парком». Мы выследили его через поставщика редких эфирных масел. Его лаборатория, спрятанная в заброшенной обсерватории на окраине, была похожа на часовую мастерскую для душ. Здесь висели десятки кристалликов. В каждом была поймана и заморожена единственная эмоция, сияющая, как светлячок в янтаре. Среди них я и нашел его - кристаллик с крошечным, изящным, вечно летящим бумажным змеем внутри.
Лемис был печальным поэтом, который думал, что спасает красоту от тления, консервируя ее в идеальной форме навечно.
Дело передали магистрам, вору грозил длительный срок.
Берг стоял у меня в офисе после окончания дела. Человек-скала окончательно рассыпался в песок, готовый уйти сквозь пальцы. Клиент выглядел потерянным.
— Вы вернули мне день в отчетах, в фактах. Но пустота осталась. Он по-прежнему… вырезан.
Я открыл ящик стола, достал маленький кристалл, конфискованный у вора. В его глубине мерцал мягкий, теплый свет.
— Официально, этот артефакт — вещдок. Он хранится у меня до суда. Закройте глаза, господин Берг.
Я активировал кристалл. В воздухе повеяло запахом осеннего сада, горячего чая и безотчетной, тихой радости.
Подойдя к окну, где в луче заходящего солнца танцевали мириады пылинок, я раскрыл ладонь с кристаллом, и луч, пройдя сквозь него, бросил на стену дрожащее, бирюзовое, летящее пятно света.
— Смотрите, — тихо сказал я. — Ветер.
Берг поднял голову и посмотрел на это дрожащее пятно на стене, на этот призрак змея, отлитый из солнечного света и неба. Он смотрел, и его глаза медленно наполнялись тихим удивлением. Узнаванием.
Миллионер подошел, вытянул руку, и его пальцы, подписывавшие миллионные контракты, осторожно, почти нежно, коснулись дрожащего светового пятна на стене.
— Он был зеленый, настоящий — выдохнул богач. — И трещал на ветру. Слеза скатилась по щеке бизнесмена. Он снова проживал те несколько минут, вспоминал.
Он так и не вернул свой день. Я нашел только его пепел. И в этом пепле, в этом танце света на стене, почти умершая сверхновая снова дала свой свет — но уже не ослепительную вспышку, а тихое, прощальное, теплое сияние в памяти.
В моей комнате, где хранились тени, на миг воскрес легкий, бесконечно важный бумажный шелест. И этого было достаточно.
Элис по решению суда тоже вернули её кристаллик. Она сказала, что аплодисменты теперь звучат для нее иначе — не восторгом, а глубоким, чуть грустным эхом, в котором слышна и сама музыка, и её цена. И в этом, наверное, была своя правда.
Такое не бывает, — сказали бы маги. Украсть чувство, стереть день.
Но они ошибались. Это бывало. А я, человек, не имеющий дара, вернул клиенту украденное солнце. Просто позволив ему снова себя обжечь.
Клиент ушел. Тишина вернулась, гнетущая и знакомая. Я смотрел на коробки с тенями, на полки, уставленные эхом и обрывками снов. Раньше я видел в них лишь архив чужих поражений. Теперь я понимал: в каждой из этих коробок — не просто потеря. Это памятник сверхновой, которая когда-то вспыхнула.
Пусть поймать и вернуть ее свет уже нельзя. Но иногда, как сегодня, достаточно просто знать, что он был. И в этом понимании — было странное, тихое утешение. Для них. И, возможно, для меня.