— Вы прекрасны, как тысячи звёзд в бескрайнем небе, — с особым трепетом он взял руку своей любви и осторожно коснулся губами её ладони. — Нет! Вы прекраснее всего, что существует во Вселенной! Без Вас весь мир кажется мне ничтожным, скучным и серым. Ничто так не освещает мой день, как Вы.
Девушка смущённо отвела взгляд и прикрыла рот рукой.
— Как Вы можете так говорить? Уверена, я не могу заменить Вам свет Солнца и красоту звёзд, — румянец на девичьих щеках усиливался с каждым произнесённым словом, а на её губах, подобно подснежнику, прорывающемуся сквозь толщу снега, расцветала улыбка.
Лицо юноши исказилось в печали от услышанного. Столь наглая ложь ранила его ножом по сердцу, ведь для него нет ничего более восхитительного, чем его мрачная Афелия.
— Бросьте! Вы — мой ориентир, мой свет, и никакие звёзды не затмят Ваше сияние! Я готов отдать свою жизнь ради Вас! — без тени сомнения возгласил Перигелий, мягко, но уверенно обхватывая ладонь своей любимой.
Юноша никогда не испытывал чувств, подобных тем, что дарила ему Афелия. Из его памяти никогда не исчезнет тот день, когда он увидел блуждающую среди розовых кустов девушку: печальную, но лицом подобную печальной кукле или великолепной античной статуе. Стройная фигура с тонкими пальцами касалась розовых лепестков. Лишь наедине с цветами девушка казалась ему куда счастливее, ведь именно они заставили едва заметную улыбку коснуться её губ.
Перигелий, будучи простым садовником, не мог подойти к госпоже слишком близко. Ему оставалось только издалека наблюдать в надежде, что когда-нибудь, прекрасная госпожа заметит его.
И вот, спустя мучительные несколько лет, по случайности, Перигелию удалось заговорить со своей госпожой. Это произошло в тот день, когда проходила подготовка к какому-то очень важному банкету, и Афелия вышла прогуляться по саду, подышать свежим воздухом.
Перигелий переминался с ноги на ногу, поправлял свои слегка растрёпанные волосы, обтирал испачканные землёй ладони об одежду. В отражении озера он в последний раз убедился, что его внешний вид не настолько ужасен, чтобы предстать перед Афелией, затем, с лёгкой дрожью в теле, подошёл к умиротворённой девушке.
— Вам нравятся розы? — вполголоса спросил Перигелий и по-доброму улыбнулся.
Девушка, пребывающая в своих мыслях, обернулась на чужой голос.
— Ах… Да, — ответила она. — Просто замечательные цветы.
Взгляд Афелии скользнул по нелепому внешнему виду собеседника, но после к губам подступила улыбка.
— Вы садовник, верно? — поинтересовалась девушка. — То, как Вы ухаживаете за растениями, впечатляет.
От внезапной похвалы Перигелий залился румянцем и смущённо опустил глаза, кивая на слова о его роде деятельности.
— Да… Я и правда ухаживаю за этим садом. Очень рад, что мои цветы скрашивают Вашу тоску.
В тот момент Перигелию показалось, что весь мир остановился, чтобы предоставить ему возможность заговорить с Афелией.
Возможно, его любовь появилась куда раньше, но именно тогда он понял, что совершенно не способен отвести взгляда от блуждающей меж цветов девушки. И эти чувства росли с того самого дня, когда он впервые её увидел.
Спустя годы Перигелию всё же хватило смелости озвучить свои чувства, и он не мог ожидать, что тепло, ежедневно растекающееся в его груди, точно так же чувствовала и госпожа Афелия.
— Я нашла отдушину в Вас, — девушка посмотрела в глаза Перигелия. — Благодаря Вам я стала улыбаться чаще. Благодарю за то, что Вы есть.
Они крепко держались за руки, сплетая пальцы, и наслаждались выпавшими им минутами счастья.
Вдвоём.
- - -
— Нет. Нужно что-то другое…
За ноутбуком сидел темноволосый мужчина. Он снова и снова перечитывал напечатанный текст, обречённо вздыхая. Его не покидало чувство, что произведение выглядит слишком… обычным.
— Айзек, — обратился он к своему помощнику. — Напиши любовный рассказ про садовника и дворянку.
В комнате раздался голос:
«Каждое утро садовник Эдриан открывал оранжерею раньше всех.
Ему нравилось это время: пока дворец ещё спал, розы пахли сильнее, фонтаны молчали, а трава была мокрой от росы.
Только однажды в саду кто-то был.
На мрачной скамье сидела леди Элеонора — дочь герцога. В руках её была книга, но она давно перестала её читать.
— Вы снова здесь, миледи, — сказал Эдриан.
— А Вы снова заметили.
— Я садовник. Замечаю всё, что происходит в саду.
Девушка улыбнулась.
После этого Элеонора стала приходить в оранжерею каждое утро.
Сначала они беседовали о цветах, потом — о книгах, потом — обо всём, что не имело отношения ни к её титулу, ни к его профессии.
Однажды Элеонора спросила:
— Какая роза нравится Вам больше всего?
Эдриан задумался.
— Наверное, та, что цветёт не там, где её посадили.
— Странный ответ…
— Зато честный, миледи.
Элеонора посмотрела на Эдриана дольше обычного.
— Тогда, пожалуй, я понимаю, о какой розе Вы говорите.
Эдриан опустил глаза.
— Миледи…
— Не надо.
Она впервые взяла его за руку.
— Когда я с Вами, мне не хочется быть дочерью герцога.
— А мне рядом с Вами не хочется быть всего лишь садовником.
Элеонора тихо рассмеялась.
— Кажется, сегодня мы нарушили правила.
Эдриан осторожно сжал руку Элеоноры.
— А завтра тоже нарушим?
— Разумеется.
На следующее утро в саду снова было двое. Только в этот раз Эдриан не притворялся, что случайно задерживает взгляд на своей любимой розе».
— Серьёзно?
Мужчина вздохнул и закрыл крышку ноутбука.
Голос:
«Мистер Манн, желаете внести правки в текст? Скажите, и я внесу нужные изменения».
— Спасибо, Айзек. Не нужно.
Голос:
«Всегда рад помочь, мистер Манн».
Помощник затих, а мужчина средних лет поднялся из-за стола, пошёл на кухню, чтобы заварить чашку кофе.
Вот уже несколько десятков лет людям нет нужды делать что-либо самостоятельно: умный помощник может заварить идеальный кофе, оплатить необходимые расходы и даже заменить любящую жену, что бы это ни значило.
Когда-то казалось немыслимым будущее, в котором для человека, казалось бы, не было места: хорошо прописанный код оказался способен заменить человека не только в производственной или технологической сфере, но и в духовной, причём без каких-либо проблем.
Лукас Манн, неспеша пьющий кофе на своей кухне, является писателем.
То время, когда человечеству для выживания было необходимо наличие навыков, работы и образование давно прошло. Теперь у каждого человека, согласно закону, было собственное жильё, еда и ежемесячные пособия «на личные расходы», предоставляемые государством ввиду настолько сильного скачка технологий, отчего человеческий труд потерял актуальность.
Постепенно, на заводах и прочих предприятиях сокращалось количество рабочих мест, пока вовсе не дошло до нуля. Естественно, такие изменения не прошли без хаоса и массовых бунтов среди рабочего класса. История предпочитает называть те временя тяжёлыми из-за многочисленных жертв и череды непродолжительных войн.
Вместе с миром изменились и люди. Одиночество или узкий круг близких для них стали более предпочтительным, нежели шумные компании, что образовывало нечто наподобие социального вакуума. Многие руководствовались мыслью: «Зачем множество бесполезных знакомств, если можно общаться с одним или двумя людьми?» Но, парадоксально, это не означало, что человечество совершенно лишилось коммуникативного навыка; скорее этот навык адаптировался в цифровой плоскости, почти полностью заменив «живое» общение.
Так у людей появилась возможность быть в одиночестве и социуме одновременно, что и создавало комфортную для большинства среду. Сейчас страшно подумать, что когда-то давно существовали правила общения, по типу обязательного приветствия или «высокой» речи. Несомненно, пережитки прошлого продолжали существовать, но лишь в виде особенности конкретных людей, а не общепринятого правила для всего человечества.
Лукас с раннего детства был впечатлён разнообразием прошлого: дресс-код, стили речи, субкультуры, — всё это напоминало ему калейдоскоп, который можно часами разглядывать и замечать всё больше новых деталей в абстрактном изображении той реальности. У него даже появилась привычка пользоваться бумажными записями, когда остальной мир предпочитал цифровые архивы.
Хотя в подобных мелочах он не оставался уникальным: стоит открыть «Сеть», как перед ним предстанет ещё с десяток подобных «ценителей», что обязательно похвастаются своей коллекцией блокнотов или разноцветных ручек. И в физической изоляции в четырёх стенах своего дома тоже не было чего-то уникального; и в предпочтении варить кофе вместо использования растворимого — тоже.
Лукас допил свой кофе и отправил чашку в раковину. Через десять секунд, когда автоматическая мойка сделала своё дело, достал чашку и поставил её сушиться.
Одна из стен его дома была украшена панорамой моря. Лукас написал её от скуки. Бескрайнее небо, уходящее далеко за горизонт, и зритель словно находился на берегу, разглядывая водную гладь. Лукасу казалось, что он написал неповторимый шедевр, пока не увидел идентичную картину в «Сети» у человека, который хвастался созданием его помощника.
Другая стена могла похвастаться хаотичным мазком чёрной краски на белоснежной стене. Рядом с этим «шедевром» находилось несколько царапин, оставленных то ли в истерике, то ли от отчаяния. Чего-то подобного в «Сети» найти ему не удалось, поэтому это «творение» являлось большим объектом для гордости, в отличие от чарующего моря, в изображение которого было вложено куда больше сил, чем в бездарную чёрную полосу на белой стене. «Уникально» в ней лишь наличие царапин.
Когда-то Лукас писал стихи и делился ими в «Сети»:
Луна и звёзды столь чудесны
Лишь в отражении ваших глаз
Стоишь и смотришь, друг прелестный
А я боюсь влюбиться в вас
Так много дней прошло в потёмках
Большо количество проказ
Я всю любовь поверг в огонь
Все чувства низверг в отказ
Уже не верил что возможно
Наличие в мире сём прекрас
Душа осколков осторожно
Меняет облик и окрас
Цветут цветы, вишнёвый сад
Раскинул сладкий аромат
И светом чистым облик ваш
Из сердца прогоняет мрак
Опять цветы и снова звёзды
Вновь в отражении ваших глаз
В моей душе гром, тучи, грозы
Ведь я, боюсь, влюбился в вас
И стоило Лукасу загореться очередной идеей, как почти сразу «Сеть» показывала ему, что выбранный курс уже занят кем-то; и не столь уж важно, человеком или машиной. Удивительно то, как быстро практически любая мысль устаревала, стоило ей возникнуть лишь на мгновение.
На следующий день Лукас связался со своей давней подругой.
— Сахарок, представляешь? Я накопила денег на поездку в Лувр! — бодро отозвалась женщина. — Не пропуск в виртуальный Лувр, а в настоящий!
— Могу поздравить тебя, Хелен, — ответил Лукас, перебирая ручку меж пальцев. — Желаю тебе приятной поездки. Но разве не проще было купить пропуск?
— Ничего ты не понимаешь! Видеть цифровой Лувр и настоящий — разные вещи.
— Кажется, сейчас модно гулять по всяким историческим местам?
— Да! Ещё планируют открыть Ласко.
— И как долго можно будет вот так погулять?
— Всего лишь в течение года. Потом опять прикроют, и будем довольствоваться цифрой.
— Ну, что ж. Я не успел, — усмехнулся Лукас.
— А вот думать надо было! Ха-ха, — посмеялась в ответ Хелен.
Спустя около получаса разговор был окончен. Лукас пообещал своей подруге, что они вместе полюбуются красотами Лувра: он — виртуально, а она — в реальности. Но они оба будут на связи.
- - -
Оге ковылял за взрослым мужчиной в ряду, пока его били по спине. Оге тоже били.
Честно, он не знает, почему по нему периодически проходились удары, но точно был уверен, что они не прекратятся даже тогда, когда Оге исправно будет работать.
Оге тащил на своём горбу огромный мешок то ли с зерном, то ли с овощами, но это не суть важно. Важно то, что Оге — раб. И мужчина впереди — тоже раб. А те, кто бьёт, — неясно кто, ведь Оге слишком мал, чтобы понять, что происходит, но достаточно сломлен, чтобы понять, что умрёт, если не будет выполнять поставленные задачи. Он уже научен — не просто так же ковыляет.
Оге не знал, что такое свобода. И не знал грамоты. А ещё не знал жизни, в которой его не бьют. Но Оге правда хотел всё это узнать.
Однажды свист плети затих.
Оге узнал, что такое грамота и жизнь, в которой нет побоев.
Все называли это «революцией», и с поднятой головой твердили, что рабство побеждено.
Но Оге не покидало чувство, что в так называемой «революции» есть какой-то подвох.
Образование оказалось полезным. Оге узнал описание загадочного слова «свобода» и презираемого слова «раб».
И это же образование, а также намертво врезавшаяся в память боль от кнута, помогли увидеть в новом слове «работа» новую незримую плеть, правда, с насмешливой платой за то же, что было и до «революции».
Из каждого угла твердили о новом мире, но Оге видел лишь новое лицо у прежнего хозяина.
Так правда ли, что люди стали свободны?
Оге, проживший приличные года, чувствовал «свободу» лишь по ночам, когда шумный город погружался в сон, когда Оге мог неспеша прогуляться к мосту и полюбоваться безмятежной водной гладью, когда ветер обдувал его лицо, когда был слышен стрёкот насекомых и шелест листвы, когда можно было закрыть глаза и по-настоящему почувствовать себя свободным.
Только это слово идеально описывало то умиротворение, возникающее наедине с природой.
Шум города — оковы.
Работа — оковы.
Желания — оковы.
Люди — оковы.
Когда Оге был ребёнком, он не мог понять, почему должен работать во благо своего хозяина, ломая спину от невыносимой боли.
Чтобы… что?
Чтобы увидеть, как рабство обрело новое лицо ценой тысяч жизней простых людей?
Новые хозяева то и дело кричат:
«Вы свободны!»
«Вы вольны делать, что хотите!»
«Вы — люди, а не животные!»
Только свободны в рамках общественного одобрения.
Только вольны делать, что хотите, если у вас есть средства или влиятельный покровитель.
Люди — ровно до того момента, пока не мешаете.
В мире от нового лишь термины, а суть ни капли не изменилась.
… И лишь тихая ночь у моста выполняла обещания, данные кем-то другим, а не ей самой.
Оге устало исследовал водную гладь, наблюдая за поблёскивающим отражением света фонарей.
Оге залез на каменное ограждение на краю моста и расправил руки, вдыхая воздух полной грудью.
Тишина.
Покой.
Свобода.
Оге, блаженно улыбаясь, сделал шаг вперёд.
- - -
С полки упала деревянная статуэтка, отчего Лукас вздрогнул, а после обернулся в сторону шума. Он лениво поднял статуэтку с пола. Вздохнул. Аккуратно поставил статуэтку на место.
Лукас почему-то продолжал думать о написанном. Кажется, он где-то уже видел подобные строки или, может, слышал, но не может сказать, где именно. Его вновь посетило чувство второсортности. Отложив черновик в сторону, Лукас открыл «Сеть».
— Айзек, кто-то писал книги о том, что капитализм ничем не отличается от рабства?
Голос:
«Да, Мистер Манн. Карл Маркс, Боб Блэк, Дэвид Грэбер».
— Общие тезисы?
Голос:
«Капитализм не тождественен рабству в юридическом и историческом смысле, но критики считают, что он способен воспроизводить сходные отношения зависимости и подчинения, сохраняя при этом формальную свободу человека».
— «Тот же хозяин с новым лицом»?
Голос:
«Да, только хозяин — не обязательно человек».
— Спасибо, Айзек.
Голос:
«Обращайтесь, мистер Манн».
Лукас вздохнул. Это было ожидаемо.
Нет ничего странного в том, чтобы сходиться с кем-то во мнениях. Проблема заключалась в наличии множества трудов по этому вопросу, которые неоднократно обсуждались в информационном поле и возымели эффект. Тысячи раз произнесённые мысли в какой-то момент могут начать отдавать чем-то момент начать отдавать чем-то очень пресным. Кто автор? Какой смысл был изначальным? Какая разница, если сказанное однажды лишается права на неприкосновенность?
Шум воды монотонно отдавался в ушах Лукаса, пока он по инерции — погружённый в мысли — мыл голову.
Вскоре шум прекратился.
Но не в голове.
Время уже за полночь, и водные процедуры означали подготовку ко сну.
В полутьме зазвучал голос помощника:
«Сообщение от Bodyshot demon: «Ты жив вообще? Пошли играть».
— Ответь ему: «Сейчас голову высушу и пойдём».
Голос:
«Ответное сообщение отправлено».
— Спасибо, Айзек.
«Обращайтесь, мистер Манн».
Лукас предпочитал механический способ сушить волосы — просто потереть полову полотенцем. Лучше, чем стоять десять минут в ванной и ждать, пока фен в стене сделает это вместо него, потому что ему казалось, что излишний автоматизм лишает и так невесомого чувства реальности; чувства, что Лукас — живой человек, а не кусок мяса, которому повезло родиться.
Голос:
«Сообщение от Bodyshot demon: «Ало! Ты решил сушить голову у соседа?»
Лукас присоединился к голосовому чату.
— Да здесь я!
— Ну наконец-то, — ответил низкий мужской голос. — Видимо, сушить голову — как написать научную диссертацию?
— Ага, и не забыть про пачку мемов, а то никто не станет читать.
— Заходи в игру быстрее, — голос стал немного громче.
Лукас открыл загрузчик, выбрал нужную игру.
— Подожди, у меня тут обнова, — сказал он, нажав на кнопку «обновить».
В чате раздался тяжёлый вздох.
— Теперь ещё и ждать.
— Ну типа. Пока ждём, как у тебя дела?
— Да нечего рассказывать. Был вчера на концерте KiD. Mch был неделю назад, но я не успел. А ты как? В «Сети» от тебя ничего не слышно. Пишешь что-то?
— Ну… Вроде бы. Но, честно, мне не нравится.
— Чего так?
— А вот не знаю. Вроде, всё норм, но что-то не так. Вайб не тот.
— Ну, такое себе. Ты там обновился?
— Да… Да, обновился.
Последующие несколько часов разговоры были ограничены лишь игрой. За это время Лукасу удалось отвлечься от гнетущих мыслей.
- - -
Каждый человек хотя бы раз в жизни задумывался о своей роли в этом огромном мире. Я, питающий надежду помочь, хочу поделиться своей историей. В ней нет чего-то особенного или чересчур нереального, будто я баловень судьбы, — нет. Мне хочется рассказать об этом, чтобы кто-то смог увидеть себя или, может быть, найти ответ на главный экзистенциальный вопрос: «В чём смысл жизни?» и понять, что вы не одиноки.
Итак, думаю, следует начать с того, что я был рождён в обыкновенной провинциальной семье: добрая мать строгий отец, сестра и я, — ничего особенного. Детство моё проходило примерно так же: учёба, наказания за ребяческие шалости от матери, беготня от соседей и домашние аресты без доступа к цивилизации в качестве наказания. Сестра же — моя полная противоположность: тихая, скромная, прилежная…
Шутка! Она не отставала от меня. Мне кажется, что родители считали нас той ещё головной болью, ведь очень редко бывало, когда мы с сестрой сидели на одном месте: то поздно возвращались домой, то громко спорили друг с другом, то дрались. Матери часто приходилось повышать голос, чтобы успокоить нас.
Кстати, мать и отца мы всё же любим. Мама была доброй, но не позволяла залезать на шею, а отец — строгим, но справедливым. Хотя, стоит сказать, иногда он мог и выпороть. Впрочем, понятно почему. Если вспоминать меня подростком, то могу отметить, что я был чрезвычайно активным. И учился я средне. Ни хорошо ни плохо.
И тогда же, в подростковом возрасте, у меня было много разных увлечений: футбол, рисование, шахматы, музыка, — я занимался всем понемногу, исследуя мир.
В то время мне даже не приходилось задумываться о будущем, — точнее сказать, я не хотел. Мне было достаточно исследовать всё подряд и плыть по течению. На вопросы из разряда «кем планируешь быть?» я отвечал расплывчатое: «не знаю», и глубже в мысль не погружался, что после выпуска сыграло со мной злую шутку.
Я оказался в том положении, когда должен был решить, по какой дороге пойду и чему посвящу свою жизнь, а не буду то там, то сям.
И эта мысль меня пугала, ведь я привык, что мои увлечения никогда не становились чем-то серьёзным. А жизнь привычна толкать с обрыва и заставлять адаптироваться, чтобы спокойно жить.
Чувство страха меня обездвиживало, отчего я бесконечно прокрастинировал: вроде бы что-то делал, но будто по привычке делать это самое «что-то», а не потому что хотел.
Мои сестра, друзья и родители закономерно заметили, что со мной что-то происходит. Странно было бы, если бы не заметили, как я садился им на шею, одалживая деньги, и избегал чего-то серьёзного. Я бездумно тратил время на что угодно, лишь бы по-настоящему не задумываться о том, как хотел бы построить свою жизнь.
Но однажды мне довелось поработать волонтёром в больнице для онкобольных. Признаться, я не горел особым желанием туда идти (меня затащил друг), но этот период очень изменил мою жизнь.
Люди, чья жизнь исчисляется конкретными числами, а не гипотетическим «однажды», удивительно осознанные — они знают, чего хотят.
Так я познакомился с Надей (на самом деле её зовут иначе, но я должен сохранить анонимность). Надя — тихий подросток, которому не повезло. Врачи пророчили ей недолгую жизнь, но Надя отказывалась оправдывать их прогнозы (и это хорошо). Не знаю, что произошло с ней в итоге (к сожалению, мы потеряли связь), однако именно Надя стала для меня отдушиной.
Дело всё в том, что эта девочка невероятно любила вязание. Вы бы видели игрушки, связанные ею! До встречи с ней, я даже не думал, что перепутывание ниток может быть настолько увлекательным.
Когда-то я попросил её научить меня вязать. И, конечно же, первое время у меня ничего не получалось. Я готов был сжечь эти нелепые изделия, но Надя звонко смеялась с этих неказистых зверьков, скорее напоминающих монстров, нежели котят. Я чувствовал себя смущённым и очень неловким. Надя была младше меня на десяток лет! И этот человек смог научить меня ценить кажущиеся незначительными мелочи. Я благодарен ей за терпение и смех, делавший тогда меня немного счастливее.
Помимо Нади я общался и с другими пациентами. Одним из них был Илия (имя тоже выдумано) — пожилой мужчина, по характеру напоминающий доброго дедушку, который всегда принесёт сладости и напоит чаем.
Я поделился с Илиёй своими тревогами по поводу целей в жизни, о том, как мне страшно совершить непоправимые ошибки, на что он выдал интересную фразу: «Если постоянно думать как правильно, можно прозябать все шансы, которые подкинет жизнь».
Поначалу я не совсем понял, что он имел в виду, но позже эти слова стали причиной, по которой я посвятил себя вязанию.
Когда моя работа волонтёром закончилась, я уже умел создавать очаровательные изделия, радующие людей вокруг. Я понял, что мне хочется делать людей вокруг счастливыми. И такая мелочь, как вязаные игрушки, имели спрос. Благодаря Наде и Илие я нашёл свой собственный смысл жизни: делая счастливее людей вокруг, я смог обрести собственное счастье.
Удивительно порою бывает, что случайные знакомства могут спасти и помочь найти себя. Позвольте себе жить, не закрываясь от мира, и тогда вы отыщете своё место в жизни.
- - -
Лукас опрокинулся назад в своём стуле и устало потянулся, отложив ручку в сторону. Казалось, в этом черновике было куда больше смысла, чем в прочих. Но лишь казалось. По каким-то причинам каждое написанное слово, вплоть до их постановки в предложениях и сочетания букв в них, претили до глубины души. Не сказать, что Лукас стремился к новым смыслам или чему-то совершенному; скорее надеялся, что его мысли не настолько третьесортны, какими казались.
В последнем черновике он увидел странное очарование в своей обыденности и простоте. Но, стоило ему подумать ещё немного, как в голове всплывали посты из «Сети», которые обычно пишут с целью вызвать отклик у пользователей и даровать мнимое чувство единства, будто коллективное бессознательное способно удовлетворить всемирное одиночество.
С такими мыслями Лукас прожил неделю: ел, спал, листал «Сеть». И в «Сети» чудным образом часто попадались истории из жизни других людей, смутно напоминающие черновик, на который Лукас возлагал надежды.
Раздался голос:
«Мистер Манн, в гости пожаловала Эвелин. Желаете впустить её?»
— Да, Айзек.
Ещё в коридоре вместе с шелестом одежды зазвучал звонкий женский голос:
— Скажи мне, пожалуйста, Лукас, — раздражённо начала женщина. — Почему мы все должны волноваться за тебя? Джером сказал, что ты что-то пишешь, но не до такой же степени!
Женщина, наконец, прошла в комнату и села на диван, продолжив причитать:
— Поверить не могу, что ты просто так выпал из «Сети» и не выходил на связь.
— Вообще-то, — возразил Лукас, — не просто так. Я правда писал.
— И где? — Эвелин нахмурилась. — Где?
— Просто не понравилось, отчего я решил не показывать.
— Почему?
— Что «почему»?
— Не понравилось.
Лукас встал из-за своего стола и занял место в кресле.
— Слушай… — робко начал он. — У тебя когда-нибудь возникало чувство, будто то, что ты говоришь или делаешь, не принадлежит тебе?
— У тебя что, синдром самозванца? — усмехнулась Эвелин, закинув ногу на ногу.
— Нет. Я к тому, что разве не все слова для описания состояний, чувств, окружения, — всего вообще, — уже были использованы? Любовь можно описать как что-то светлое, тёплое, иногда болезненное, а потерю — как лишение опоры или пустоту. Всё, что бы я не написал, какую темы бы не выбрал, — всё уже было сказано и чётко сформулировано до меня.
Лукас вздохнул, глядя на почти нечитаемое лицо Эвелин. Она была озадачена, но не настолько, чтобы видеть в словах Лукаса какую-то проблему.
— Ну, и что? — спросила она, будто вся речь прошла мимо её ушей.
Лукас широко раскрыл глаза и на мгновение почувствовал себя оскорблённым.
— Да то, что меня тошнит от всего, что я пишу!
— Потому что это не что-то особенное? — Эвелин прикрыла рот рукой, сдерживая смешок.
— Потому что я уже видел точно такие же слова и мысли в… в… да везде!
Эвелин помолчала пару секунд, а после спросила:
— Ну, и что?
Лукас сделал тяжёлый вздох.
— Ты не понимаешь…
— Это ты не понимаешь, Лукас. Мы живём во время, когда придумывать больше нечего. И что теперь? Перестать делать что-либо вообще? Если всё уже было сказано кем-то, почему ты решил, что то, что ты пишешь, не имеет смысла?
— Так как раз потому, что уже всё придумали…
— Что поделать? Мы живём в мире, который предоставляет нам безграничный доступ к любой информации. Конечно, всё уже сказано.
Эвелин покачала головой, затем продолжила:
— Но ты же любишь писать. Почему это должно стать причиной прекратить делать то, что тебе нравится?
— Не знаю.
— Таковы последствия изобилия информации. Но это не мешает тебе продолжать заниматься любимыми вещами.
Эвелин снова вернулась к вопросу о длительном отсутствии Лукаса, отчего Лукас только лишь рассказал в общих чертах о том, что именно писал, так и не позволив увидеть черновики.
Через месяц, как было обещано, Лукас побывал с Хелен в Лувре. Они увлечённо обсуждали всё, что видели, совсем позабыв о времени, а потом ещё пару недель обсуждали этот поход.
Однажды ранним утром, когда многие ещё спали, в «Сети» появилось несколько безымянных историй, не имеющих автора, ведь рано или поздно каждая из них обречена утонуть в бесконечных потоках информации.