Ошибка исполнителей

Третью планету от местной звезды мы обнаружили довольно давно. В наших документах она проходила под длинным кодом, что указывал на точное местонахождение в пространстве, но запомнить его было нереально. По нашим правилам, чтобы присвоить космическому объекту разговорное название, нужно провести голосование: каждый желающий предлагает свой вариант, а затем все колонисты выбирают один из них. Беда в том, что колонисты неизменно выбирали самый язвительный или смешной. Помнится, одну из планет колонисты назвали «Помойкой»; единственный серьёзный вариант, «Новострой», набрал четыре голоса, два из которых отдал его автор, голосовавший с разных терминалов. Научный совет после этого перестал торопиться и постановил: пока объект недостаточно изучен, ему положен только номер. Поэтому грязновато-голубой шарик мы называли между собой просто «тройкой». Он был третьи от звезды и соответственно имел тройку в конце.

Поверхность этой таинственной планеты почти всегда скрывалась под плотным слоем облаков, хотя выглядела вполне перспективно и чем-то даже отдалённо напоминала нашу родину. Наш дом, впрочем, находился в трёх миллионах световых лет отсюда, а топлива для обратного прохода через червоточину у нас не было. Мы были колонистами, обречёнными до конца жизни строить и развивать новое поселение. Слово «обречёнными» я бы не использовал в официальных документах, но меня, как обычно, никто не спрашивал.

Я прекрасно помню, как мы вышли из червоточины на тёмном краю этой звёздной системы и телескопы сделали нам снимки. В тот момент у меня внутри шевельнулось что-то давно забытое, почти тоска. Правда, первые же попытки разведки «Тройки» заставили нас усомниться в правильности первого, слегка романтического впечатления. Романтика вообще плохо переносит контакт с реальностью. Я инженер-технолог, мне ли этого не знать.

Жить нам, впрочем, предстояло не на тройке, а на соседней, четвёртой планете, которую мы с первого дня стали звать просто «красной», реже – «красной четверкой». Она встретила нас без восторга, но и без враждебности. Холодная, сухая и разреженная: в тёплый полдень там было около нуля, ночью – минус сорок, а дышать без лёгкой маски было на поверхности было нельзя. Зато у неё имелись твёрдая почва, подземный лёд и то, чего в этой системе больше нигде не нашлось, – спокойная среда без бурь, гроз и ядовитых осадков. Её огромные вулканы, были мёртвенно-тихими: ни дыма, ни толчков, ни малейших признаков жизни. Мы поселились у подножия самого большого из них и называли его «наш сосед», как называют соседа, который никогда не шумит, ни разу не просил соль и о котором поэтому никто толком ничего не знает.

Наш колонистский корабль, исполинский грузовой ковчег, севший на плато, как уставшая гора, мы полностью разобрали на секции через два месяца после посадки. Решение было красивое, я приложил к нему руку и до сих пор немного горжусь. Корпусные отсеки превратились в блоки-укрытия, разбросанные по долине, где мы жили, работали и выращивали то, что способно было расти. Бывший зерновой трюм стал командным блоком номер один, в котором располагался штаб всей колонии. Под куполами мы вырыли первые рукотворные озёра – котлованы с талой водой, куда запустили рыб, червей, кальмаров и ракообразных, привезённых с родины.

Спасательные шлюпки с ковчега мы разбирать не стали. Они остались на стартовом поле при штабе – сорок две штуки, ровным серебристым рядом, – и в их трюмах хранился основной стратегический запас продовольствия колонии. Это решение не было ни моим, ни особенно разумным, но оно было обоснованным. В первую же неделю из жилого блока номер три за одну ночь пропало сорок килограммов сушёной рыбы, а утром жильцы дружно заявили, что ничего не знают, хотя от всего блока пахло так, будто прямо в нём коптили эту рыбу. Комиссия по расследованию установила, что пропавшую рыбу съели «коллективно и по доброй воле». После этого в устав добавили пункт «против злоупотреблений»: стратегические запасы продовольствия хранят отдельно от тех, кто ею питается, а доступ к шлюпкам представляет лично Командир миссии. Спасательные шлюпки распределили между секциями поселенцев, но больше всех – целых шесть – расположили по периметру штаба.

Первый разведывательный зонд, который мы послали на третью планету, вышел из строя практически сразу. Он спустился сквозь облака, направился к поверхности, и в его корпус ударила молния. Связь оборвалась, дистанционная перезагрузка не помогла. Судя по последним данным, аппарат упал в океан и затонул. Вода оказалась солёной, радиосигнал через неё практически не проходил, поэтому поиски пришлось прекратить. Я ещё минут двадцать просидел перед тёмным экраном, хотя прекрасно понимал, что смотреть уже не на что. Зато мы выяснили, что значительная часть планеты действительно покрыта океаном. Уже что-то.

Второй зонд мой отдел технологов доработал, сделав его легче и прочнее. Получилась небольшая сфера из лёгких материалов, покрытая пористой защитной пеной и утыканная со всех сторон шипами из диэлектрика. Между шипов у поверхности шара были установлены все необходимые датчики для замеров. Я предусмотрел практически всё: прочный корпус, амортизацию, несколько режимов движения. Даже внешний вид мне нравился. Мы рассчитывали, что зонд сможет пережить посадку, хотя бы немного покататься по поверхности и собрать образцы грунта. С посадкой всё прошло относительно удачно, а вот с катанием возникли проблемы. Ветер оказался настолько сильным, что шар постоянно мотало из стороны в сторону, пока он наконец не закатился под скалы и там окончательно не застрял. Активация двигателей в различных режимах не помогла, поэтому вытащить его не удалось, но зато мы ещё несколько часов получали актуальные данные об атмосфере, давлении, температуре и составе каменной крошки. Помню, как в лаборатории кто-то пошутил, что наш шипастый шар умирает красиво. Никто не засмеялся. Я тогда подумал: странно, что мы говорим «умирает» о предмете, у которого нет ничего, кроме датчиков, импульсного двигателя и батареи с передатчиком. Даже «мозгов» в нём не было.

Командир, однако, был счастлив. Он вообще любил отчёты, особенно если в них имелись фотографии. Теперь у нас наконец появилось представление о том, что находится на суше. Каменистые равнины, вулканические плато, нагромождения скал. По спектрам атмосфера оказалась богатой углекислым газом, но свободного кислорода было значительно меньше, чем на нашей родине. Воздух был влажным и тёплым, а рядом с активными вулканами, вероятно, выпадали едкие осадки. В общем, место на первый взгляд не очень дружелюбное. Я изучал спектрограммы до глубокой ночи и поймал себя на странном чувстве: в этих цифрах не было ничего пригодного для освоения и жизни, и всё же они казались мне перспективными для будущей колонизации. Всё говорило о том, что планета будто уже сформировалась и ждала своего первого колонизатора. Будто вот-вот на ней появится жизнь. Я, разумеется, никому об этом не сказал. Заселение – это не моя специальность, у нас за это отвечает отдел биологии и генетики.

С третьим зондом решили поступить иначе. Ему приделали два крыла, чтобы он мог подниматься на воздушных потоках и планировать над поверхностью. Правда, садиться он не умел, образцы грунта собирать тоже. Главный Геолог, узнав об этом, едва не разнёс сборочный участок нашей лаборатории. Он долго кричал моему инженеру, что без образцов все эти фотографии мало чего стоят, а потом от избытка чувств ударил его хвостом. Мне пришлось немедленно вытолкать Геолога из лаборатории и запереть дверь. Продолжать дискуссию в таком настроении дальше не стоило, но и писать жалобу на поведение Геолога я не спешил. Я стоял в дверях и думал, что в этом весь наш народ: мы готовы построить гениальный аппарат для исследований, но не готовы договориться между собой о главной цели и приоритетах исследований.

В то утро, которое я теперь вспоминаю по минутам, мы наконец доставили зонд на ракете-носителе практически до поверхности континента. Дальше он пошёл сам. Зонд летал над сушей несколько часов. Под ним проплывали серые скалы, широкие каменистые плато и тёмные вулканические равнины. Между ними блестели реки и озёра, а над дальними возвышенностями висела густая дымка. С высоты всё выглядело совершенно неподвижным. Ни деревьев, ни травы, ни малейшего движения на поверхности. Я ловил себя на том, что ищу глазами хоть какую-нибудь тень, хоть одно цветное пятно растительности. Но ничего не двигалось, и картина была до жути однообразная. Мёртвые планеты бывают очень разными, но эта была одной из самых обманчивых: казалось, что вот-вот за туманом появится зона растительности или движение. Мы не планировали возвращать этот наблюдательный аппарат назад к нам, вместо этого Командиром Миссии был согласован план вести наблюдение, пока не закончится заряд. В конце концов, набрать образцы и принести их назад на соседнюю планету этот зонд всё равно самостоятельно не мог.

Хорошие новости состояли в том, что мы узнали почти всё, что хотели: «Тройка» была большой, мокрой, горячей и совершенно неприветливой планетой. Океанов на ней оказалось гораздо больше, чем суши, а сама суша представляла собой огромный континент с унылым нагромождением скал, озёр, рек и разноцветных вулканических пород. Зонд транслировал изображение на центральный экран в комнате управления проектами. Затем в центре появилось предупреждение о том, что батарея разряжена и передача от зонда прервалась. Я снял очки и стянул с лап перчатки управления, потёр усталые глаза и подошёл к иллюминатору, чтобы посмотреть вдаль и вернуться к нормальному восприятию. За окном была поверхность четвёртой планеты: прохладная, сухая, вполне пригодная для колонизации. Планета с красноватым оттенком песка, богатая минералами, с нашими первыми рукотворными морями под куполами и огромными, ещё не разведанными запасами подземного льда. На горизонте, как всегда, дремал наш сосед. Четвёртой планете не хватало лишь плотной атмосферы и подходящей температуры. Мы собирались исправить это с помощью амбициозного проекта «Возрождение». Это название придумал Командир и очень им гордился. Я же всегда считал, что нельзя возрождать то, что никогда не жило. Это либо новое рождение, либо адаптация. Но вслух возражать не стал - такие замечания звучат как занудство, а я не любил, когда меня называли занудой.

Настал тот самый знаменательный день, активная фаза проекта «Возрождение». Комната управления проектами в центральном штабе колонии постепенно наполнялась руководителями от каждого отдела. Я слышал за спиной скрип кресел, шелест распаковки планшетов, сдержанный кашель. Все старались выглядеть спокойно, и от этого напряжение только росло. Я быстро занял своё место. Шоу начинается.

- Сегодня великий день! - произнёс Командир Миссии. - Сегодня мы стоим на пороге самого большого события в истории нашей колонизации этой звёздной Системы! Через несколько часов четвертая планета получит то, чего ей не хватало миллионы лет: условия для жизни разумных существ. Мы находимся в трёх миллионах световых лет от родного мира, и это самый дальний форпост, который когда-либо создавала наша цивилизация. Я уверен, что наши потомки будут вспоминать сегодняшний день как начало новой эпохи. Итак, коллеги, переходим к главному. Слово нашему Главному Геологу!

Я невольно отметил про себя слово «форпост». Форпосты редко переживают тех, кто их основал. Главный Геолог включил центральный экран и вывел на него анимационную презентацию. Его хриплый и довольно неприятный голос, похожий на ржавую дверь, зазвучал из динамиков:

- Итак, дорогие коллеги, под поверхностью «красной четвёрки», буквально под нашими ногами, находится сеть древних магматических резервуаров. Согласно расчётам, достаточно активировать один из крупнейших очагов, чтобы вызвать контролируемое извержение. Если извержение наберёт достаточную силу, в атмосферу поступят миллиарды тонн углекислого газа и водяного пара, которые создадут предпосылки для парникового эффекта и постепенно прогреют поверхность…

Я слушал его вполуха, не оборачиваясь. Эту презентацию я видел семь раз, и слайд о подземных каналах помнил наизусть: именно на нём мой взгляд, как и в прошлые разы, цеплялся за одну странную деталь. Две недели назад при бурении разведочной скважины в южной долине, неподалёку от нашего соседа, приборы зафиксировали глухой, ровный гул, как будто где-то глубоко под нами что-то откликнулось на удар. Геологи назвали это «фоновым резонансом породы» и вынесли в сноску мелким шрифтом. Я тогда спросил, почему этот резонанс шёл так долго и так далеко. Мне ответили, что для расчётов это не имеет значения. Я не стал спорить: возразить мне было нечем, кроме неприятного осадка, который я, как опытный технолог, привык называть «интуицией» и не включать в отчёты.

Я продолжал смотреть сквозь стекло иллюминатора центральной станции, откуда открывался прекрасный вид на долину. Вниз от станции вела светлая бетонная дорога - там, в нескольких десятках километров от штаба, раскинулся наш городок, собранный из тех самых блоков-укрытий и построенный с расчётом в ближайшем будущем стать центром принятия решений на следующие несколько столетий. Несколько столетий. Забавно, как легко мы произносим числа, которые никто из нас не сможет проверить. Через несколько часов городок должен был официально стать столицей нового мира. Ему с помощью электронного голосования уже даже придумали название - «Первый Полис». Лично я голосовал за «Надежду», но «Надежда» набрала даже меньше голосов, чем «Рассвет». Сзади, под монотонный голос Геолога, все руководители давно заняли свои места для старта решающей фазы проекта. Итак, начинается шоу. Я отошёл от иллюминатора и плюхнулся в своё кресло. Мои задачи на сегодня закончились - теперь можно было до конца смены наблюдать, как нервничает и суетится Главный Геолог. Мне это даже нравилось. Человек, который шесть лет подряд говорил со мной свысока, наконец-то сам потел и переживал за результат. Но стоит отметить, что его план был действительно элегантен, можно даже сказать - практически безупречен. Члены его команды рассчитали давление в породах, глубину залегания магмы, энергию инициирующего импульса и даже вероятность непредусмотренных тектонических процессов. Последняя составляла 0,3 процента. Командир Миссии назвал её статистически незначимой. Он вообще любил всё, что можно было подтвердить числами.

Я листал таблицу расчётов у себя на планшете и в который раз наткнулся на то место, которое не давало мне покоя. В таблице были строки для давления, глубины, энергии и тектоники. Информации о связности разломов не было. Её не было вообще. Либо геологи были уверены, что связности нет, либо руководство миссии так спешило с активацией проекта, что решили не заморачиваться. Помню, как подумал: если я сейчас встану и скажу об этом при всех, меня назовут паникёром, который хочет затормозить или даже сорвать проект. Если же я не внесу в протокол свои замечания и всё пройдёт хорошо, так тому и быть. В обоих случаях всё сводилось к тому, чтобы я не озвучивал свои опасения. Многие сомнительные решения в истории разумных видов, кажется, принимались именно так: из-за нежелания останавливать проект и переделывать всё заново в самый последний момент перед торжественным запуском.

Главный Геолог торжественно нажал на пульте управления кнопку подтверждения и ввёл команду запуска. Инициирующий импульс достиг магматического резервуара. Сначала ничего не произошло. Через несколько минут поверхность планеты задрожала. Потом вдалеке последовала серия взрывов. Мы успешно активировали один из самых больших вулканов этой планеты. Телеметрия подтвердила начало извержения: температура в очаге росла, давление снижалось, выбросы газов соответствовали расчётной модели. Теперь необходимо было несколько часов наблюдать за выбросами газов в атмосферу и за извержением мега-вулкана далеко на горизонте. В командном центре раздались аплодисменты. Я тоже хлопал, хотя и не слишком громко. Официантка вкатила стол на колёсиках, заставленный напитками и закусками, которые были привезены с родной планеты и заготовлены для руководства проекта на особо важные случаи. В центре стола на льду возвышалась гора морепродуктов с огромным запечённым спрутом в центре. Мы вырастили их в тех самых озёрах под куполами. Эти озёра были нашей гордостью: тысячи видов, замкнутая экосистема, настоящий запах растительности. Особенно всем нравились мелкие спруты с восемью щупальцами – когда-то давным-давно генетики признали их бессознательными и разрешили употреблять в пищу, после чего их даже добавили в обязательный рацион всех членов колонии.

Я взял вилку и задержал её над блюдом. Мне вдруг пришло в голову: «признали бессознательными». Кто признал? Комиссия из семи человек, голосованием, за один рабочий день. Мы очень хорошо умеем определять отсутствие сознания, если это удобно для организации торжественных обедов для руководства. Если бы существо, которое мы едим, умело говорить, мы бы немедленно обнаружили, что оно мыслит. А так оно просто молча смотрит на нас со льда глазом, в котором нет ни просьбы, ни упрёка, и именно это молчание мы называем доказательством. Мысль, конечно, интересная, но слегка неуместная на этом празднике. Я всё равно съел своего осьминога. Он был превосходен.

Всё руководство столпилось возле стола, накалывая длинными вилками маленьких солёных осьминогов и обмениваясь мнениями о ходе проекта. Я стоял чуть в стороне, с бокалом, и краем глаза видел экран телеметрии. Бокал в моей лапе дрогнул и пошёл мелкими кругами. Я списал это на вентиляцию. Потом вспомнил, что вентиляцию в зале отключили ради презентации, потому что Геолог сказал, что она сильно шумит. Я поставил бокал на стол. Он продолжал дрожать сам по себе. Все вокруг были слишком заняты спором о том, какой из спрутов удачнее, и поэтому я заметил то, чего не заметил никто другой. Программа выдала жёлтое предупреждение о повышении давления во втором магматическом резервуаре. Я даже начал поворачиваться к пульту, но кто-то хлопнул меня по плечу и сунул в лапу тарталетку с икрой, и я, помню, подумал: позже. Через несколько секунд предупреждение появилось и по третьему резервуару. Через двадцать секунд аномальные показатели вспыхнули ещё в одиннадцати точках. Тогда увидели все. Главный Геолог закашлялся, выплюнул спрута в салфетку, подбежал к пульту управления проектом и запросил повторную калибровку датчиков. Они были исправны. Я смотрел, как он лихорадочно перезапускает проверку, и с ужасом понимал, что именно этого я ждал последние две недели.

Мы не учли главного: кора красной четвёрки оказалась гораздо более связанной системой, чем предполагали наши модели и измерения спутников. Древние разломы и подземные каналы образовывали единую трубчатую сеть, по которой инициирующий импульс распространялся практически без потерь и будил все спящие вулканы на своем пути. Тот ровный гул из южной долины был на самом деле эхом. Планета нас предупреждала, но мы сделали выбор не прислушиваться. В результате активации одного супервулкана мы случайно разбудили всю планету. А наш сосед, как выяснилось, был не тихим, а просто хорошо воспитанным. И вот он также проснулся и выплюнул миллионы тонн камня в воздух.

Сначала появились десятки очагов. Потом сотни. Пол под ногами завибрировал так, что я почувствовал, как стучат зубы. Наш сосед выдохнул очередной столб дыма - вежливо, как кашляют в кулак. Поверхность красной четвёрки начала трескаться, древние магматические резервуары вскрывались один за другим, выбрасывая на поверхность океаны раскалённой породы. Наши базы в разных точках планеты теряли энергоснабжение, защитные купола разрушались, атмосферные станции плавились под потоками лавы. За несколько минут наша идеальная модель усовершенствования планеты под названием «проект Возрождение» стала картой планетарного самоубийства. Главный Геолог выбежал в соседний кабинет, выкрикивая по рации приказы на эвакуацию. Я остался стоять возле главного экрана и смотреть на красные отметки. Они множились на глазах, как клетки под микроскопом. Запустился процесс разрушения, который уже невозможно остановить. Командир Миссии подошёл вплотную к экрану, открыл дополнительное окно и дрожащими лапами стал набирать протокол экстренной эвакуации. Только он, по уставу, мог снять ограничения для доступа к эвакуационным кораблям, и я видел, как его палец дважды промахнулся мимо нужной клавиши.

- «Это невозможно, - бормотал он. - Так не может быть. Мы же всё рассчитали. Мы всё предусмотрели.» Я мог бы сказать ему про строку, которой не было в таблице. Я даже открыл рот. Но он смотрел на красные отметки с таким детским недоумением, будто вселенная нарушила данное ему обещание, и я понял, что сейчас это никому не поможет. В этот момент свет на центральной станции мигнул несколько раз - пропало внешнее питание, включился аварийный генератор. Снаружи, за толстыми иллюминаторами, воздух заволокло плотным туманом. Вибрация почвы нарастала: со стола попадали бокалы, по ковру скользило филе рыбы, свет и экраны непрерывно мигали. Рядом со мной на пол упала тарелка с недоеденным осьминогом. Он лежал на ковре, раскинув щупальца, и в мигающем свете выглядел совершенно испуганным.

Протокол экстренной эвакуации наконец запустился. Нежный женский голос ласково сообщил, что подготовлено к эвакуации сорок две спасательные шлюпки, в том числе шесть для руководства миссии, а пломбы со складов сняты. Затем он поблагодарил нас за пользование аварийной системой и попросил оценить качество обслуживания по пятибалльной шкале. Я много раз слышал этот голос на учениях и всегда находил его успокаивающим. Теперь он казался мне издевательски спокойным. Для жителей блоков-укрытий в долине прозвучал отдельный сигнал - три коротких тона, которые все слышали на учениях. Перепрыгивая через мебель, все присутствующие кинулись к выходу. Автоматическая система включила предупредительную сирену. Это значило, что база получила пробой. Из соседнего коридора донёсся короткий шипящий свист, и в ушах у меня сильно кольнуло: воздух начал уходить.

Я выбежал в коридор и пустился бегом к стартовому полю, которое находилось в противоположной части базы. Бежать приходилось по длинному изогнутому переходу, и каждые несколько секунд пол под лапами уходил в сторону, будто кто-то выдёргивал его из-под нас. Шлюпки были загружены провиантом под завязку, и я хорошо знал их содержимое: моя служба подписывала накладные. Их грузовые отсеки выполняли роль складов для обеспечения жизни новой колонии: семенными банками, гидропонными установками, концентратами питательных веществ, зерном, мукой и готовыми пищевыми смесями. Пока я бежал, в голове вертелась одна совершенно неуместная мысль: в шлюпке номер семнадцать, на нижней палубе, должна стоять списанная партия зерна, которую по-моему же распоряжению надо было утилизировать ещё месяц назад. Её проверили на личинок, нашли и выписали акт. Акт лежал на столе у снабженцев. Задача нашего отдела – разработать технологию утилизации без вреда для экологии планеты. Просто зарыть – недостаточно, нужно было сделать аппарат, который перемелет эти зерна в корм для рыбы. Дошли ли до него лапы - я не помнил. Рядом с кашей, специалисты моего отдела соорудили аквариум: Командир распорядился держать в семнадцатой запас живых спрутов «для первого ужина в новой столице», и по накладной они проходили как «продовольствие живое, торжественное».

Дрожь земли усилилась, стены раскачивались, предметы интерьера катались по полу, сбивая бегущих сотрудников. Кто-то упал прямо передо мной, и я перепрыгнул через него, не оглянувшись. Я до сих пор не знаю, кто это был. Я успел заскочить в каюту, чтобы схватить чемодан с инструментами и затем занять место на шлюпке номер семнадцать – она была ближе всего к моей каюте. Нас набилось одиннадцать. Командира Миссии среди пассажиров не оказалось. Главного Геолога - тоже. Последний раз я видел Командира у главного экрана: он стоял и вслух читал цифры, будто надеялся, что, если произнести их достаточно внятно, они начнут подтверждать его правоту.

Корабли стартовали практически одновременно. Красная четвёрка оставалась позади, превращаясь в пульсирующий красный шар, поверхность которого рассекали огненные разломы. Из космоса планета выглядела прекрасной. Наверное, именно поэтому я впервые подумал, что мы только что убили единственный мир, который у нас был. Он не стал нам ещё достаточно родным, но за эти месяцы он стал единственным домом, на который мы примчались за три миллиона световых лет и сумели хоть как-то обжить. Лава заливала поверхность планеты, испаряя всё на своём пути. Купола над нашими морями лопались один за другим, вода в искусственных озёрах испарялась на глазах. Я смотрел, как исчезает наша колония, и мне пришла в голову странная мысль: мы привыкли называть катастрофой только то, что случается именно с нами. Для планеты же это, возможно, была всего лишь временная лихорадка, вызванная паразитами. На самом деле ей было почти всё равно. Теперь она, судя по всему, будет гореть ещё очень долго. Прощай, тихий сосед.

Навигационная система нашей шлюпки вывела маршрут к Третьей планете. Она оставалась единственным объектом в пределах досягаемости кораблей, чья гравитация позволяла осуществить аварийную посадку и куда хватало остатков топлива, чтобы долететь. Пусть её атмосфера токсична, поверхность непригодна для дыхания, а вероятность выживания после входа в неё ничтожна. Однако выбирать было не из чего. Рядом со мной кто-то начал было возражать, что это самоубийство, но его никто не поддержал. Мы все понимали, что оставаться на орбите горящей планеты - тоже самоубийство, только более растянутое во времени. Я смотрел на голубой шар, растущий в иллюминаторе, и вспоминал свою первую тоску при взгляде на него. Тогда он показался мне похожим на дом. Теперь я смотрел на него как на недружелюбное место, на которое мы падалис огромной скоростью. Топливо было на исходе, и навигационная система оценила вероятность успешного приземления как «очень низкую». После чего она добавила, что желает нам приятного полёта.

На центральном экране перед нами мерцала сетка маячков. Я считал их. Из сорока двух сигналов только восемнадцать вышли на заданную траекторию к третьей планете. Потом их осталось пятнадцать. К поверхности голубой планеты уже опускалось только восемь. Каждый раз, когда сигнал гас, кто-то в салоне коротко выдыхал, и никто не произносил ни слова. Это был самый долгий спуск в моей жизни. К тому моменту, когда сквозь иллюминаторы стали видны приближающиеся чёрные скалы, на экране остался единственный маячок. Наш.

Как оказалось, из сорока двух шлюпок до Тройки добралось восемнадцать, атмосферу преодолело только восемь, а до поверхности более-менее целой дошла лишь наша. Остальные были повреждены ещё при старте или сбиты потоками лавы и поднявшимся ураганом. Мы приближались к поверхности, обшивка накалилась, автопилот едва справлялся с управлением. Окончательно наш аппарат потерял управление на высоте нескольких километров. Автоматическая система наведения отключилась, и последним, что я увидел на экране, была карта скалистого материка под плотными облаками. Затем последовал удар. Корпус смяло, переборки разошлись, а система жизнеобеспечения перестала отвечать на команды.

Когда я пришёл в себя, вокруг уже стояла полная тишина, было темно, а воздух был наполнен гарью. Никто из экипажа в соседних креслах не подавал признаков жизни. Я позвал одного из них по имени, потом другого. Никто не ответил. Индикатор кислорода в помещении показывал одиннадцать минут до полного истощения запаса. Он мигал оранжевым, и это мигание было единственной подсветкой во всём отсеке.

Я отключил систему безопасности кресла и со стоном сполз на пол. Пролежав так с полминуты, я приподнялся и шатаясь на слабых лапах, добрался до выхода. Оперевшись на стену, вынул из шкафа лёгкий защитный костюм и, стирая со лба пот, смешанный с кровью, попытался натянуть шлем. Дышать становилось всё тяжелее. Одиннадцать минут - это очень много, когда сидишь за столом и пьёшь чай. Это очень мало, когда считаешь каждую секунду. Где-то в конце тёмного коридора красным овалом мигал люк аварийного выхода. Я двигался к нему, держась за стену, и повторял про себя: ещё шаг, ещё шаг. Шатаясь, я добрался до мерцающей двери и изо всех сил дёрнул за рычаг аварийной активации. Люк заскрипел и вывалился наружу. Переступив через порог, я повалился на землю. Тело била мелкая дрожь, и холод расходился по конечностям. Похоже, внутреннее кровотечение. Корабль лежал на краю скального образования, прямо на берегу океана. Прозрачная голубая вода волнами накатывала на чёрные камни и оседала на них белой пеной. Вдалеке из-за горизонта, сквозь дымку, поднимался красноватый круг местной звезды.

Я лежал и смотрел на это, и мне вдруг стало до странности спокойно. Все наши зонды описывали эту планету как мёртвую и враждебную. Но океан шумел так же, как шумели наши родные моря. Звук воды, оказывается, не зависит от галактики. Это был единственный звук на всей планете, и я подумал: если бы мы просто прилетели сюда и послушали его, мы бы, возможно, никогда не отправились колонизировать красную четвёрку.

Сзади раздался взрыв, и меня ударной волной больно швырнуло на острые камни. Датчик давления неприятно запищал - кажется, защитный скафандр получил повреждение. Я собрался с силами, приподнялся и, опираясь лапами, сел на камень, медленно развернувшись лицом к кораблю. Первое, что бросилось в глаза, - тотальное разрушение грузового отсека. Внешняя оболочка контейнеров разошлась по швам, и их содержимое высыпалось прямо на голые скалы третьей планеты. Металлические ёмкости с пищевыми заготовками раскололись при ударе. Мешки с зерном лопнули, пакеты с сухими смесями разлетелись по каменным уступам, а герметичные упаковки с гидропонным субстратом оказались раздавлены обломками корпуса. По склону рассыпались тысячи килограммов продовольствия, которое должно было обеспечить существование нашей колонии на протяжении нескольких лет. Мы везли с собой тонны припасов на будущее. Теперь всё это лежало под открытым небом, как выброшенный мусор, и подставляло бока волнам океана.

Силы уходили, в висках пульсировало, а во рту чувствовался сладковато-металлический привкус крови. Я опустил голову. У моих ног лежала разбитая ёмкость с зерновой кашей длительного хранения. На ней - красная наклейка: мол, каша заражена личинками складских насекомых. Ах, так вот ты где. Значит, тебя так и не утилизировали. Кое-кто за такую халатность мог бы схлопотать выговор. Мы слишком хорошо умели составлять акты и слишком плохо умели их же выполнять.

Между камней рядом со мной проплыла маленькая осьминожка и хлюпнулась в лужу, оставленную волной. Она была живой - видимо, выбралась из разбитого аквариума. Какая ирония - пассажиры, которых мы везли для торжественных ужинов, пережили всех, кто собирался их съесть. Я смотрел на неё и думал: хоть тебе одной повезло больше. Если вода не ядовита - есть небольшой шанс выжить. А потом подумал: Вселенная, оказывается, не слишком изобретательна. Она повторяет одни и те же формы на разных краях галактики - волны, берег, молчание. Может быть, нам было незачем куда-то лететь, строить форпосты в соседних галактиках. Всё, что мы искали, было у нас под носом, просто с другой стороны стекла. Вскоре я потерял сознание.

Дальше оно возвращалось ко мне на какие-то короткие секунды, после чего сознание снова погружалось во тьму. Я чувствовал, как по камням стекает вода. Я слышал, как падает на скалу дождь, как гудит океан. Грузовой отсек продолжал разрушаться под тяжестью оседающего корпуса. Остатки пищевых смесей высыпались из разорванных упаковок, рассыпаясь по скальным трещинам. Влага проникала в контейнеры, смешивалась с минеральной пылью и осадками. На них падали брызги тёплой океанической воды вместе с пеной. Злаковые каши, заражённые сорняками и личинками насекомых, продолжали тонкими струйками сыпаться из лопнувшего контейнера на землю. Я уже практически не чувствовал боли. Во мне смешалось трагическое чувство одиночества и удивление от того, что я все ещё жив. Почему до сих пор не заканчивается кислород? Почему я еще в сознании?..

***

Остывший труп ещё много месяцев сидел на камне. На лице застыла гримаса боли, а приоткрытые глаза неподвижно смотрели на сотни стрекоз, которые носились вокруг разбитого космического корабля. Скорее всего, они вылупились из личинок в каше. Черви расползались по каменным уступам, забирались в трещины, находили мох и откладывали в нём яйца. Семена сорняков прорастали в протухших злаковых кашах, распространялись среди вулканического пепла, минеральных отложений и влажного органического субстрата, оставшегося от смешанных пищевых заготовок. Часть семян погибла, но некоторые всё же проросли.

Первые ростки появились в трещинах между камнями вдоль всего побережья, где лежал сгоревший летательный аппарат. Их корни проникали в рыхлые отложения, удерживая влагу и постепенно формируя слой органического материала. Растения распространялись по влажным низинам, занимая пространство, полностью свободное от конкурентов. За миллионы лет их потомки дали начало новым линиям древовидных споровых растений. Земля покрывалась гигантскими лесами, в которых некоторые древовидные плауны, хвощи и папоротникообразные достигали высоты нескольких десятков метров.

Насекомые тоже освоились. Их потомки расселились по новым экосистемам, приспосабливаясь к влажному климату и богатой растительной пище. В условиях каменноугольного периода с высокой концентрацией кислорода в атмосфере, некоторые членистоногие достигли огромных размеров. Появились гигантские стрекозоподобные насекомые с размахом крыльев до семидесяти сантиметров. По влажным лесам ползали многоножки длиной в несколько метров. Папоротниковые заросли поднимались над землёй на высоту до тридцати метров. Третья Планета случайно обрела новую биосферу.

Я наблюдал за этим так долго, что время в моих зрачках остановилось. Тело, лежащее возле высокого чёрного камня на берегу, уходило всё глубже: сначала его засыпало пеплом, потом прибило илом, потом сверху легли стволы упавших гигантских деревьев. Леса умирали и падали друг на друга слой за слоем, и вода, и земля, и тяжесть новых и новых лесов превращали их в чёрный плотный камень. Я лежал в нём, как слово в закрытой книге. Это был самый тёмный и самый тихий период существования моего тела. А вокруг удивительным образом развивался новый чужой мир, созданный из нашего мусора, испорченной каши и ошибок исполнителей.

Если подумать, проект «Возрождение» всё-таки оказался в какой-то мере успешным. Мы хотели подарить жизнь мёртвой планете, но ошиблись адресом, способом и, кажется, формой жизни. В этом, наверное, и была главная ирония судьбы - колония поселенцев, прибывшая из далёкой галактики, полностью погибла, чтобы на соседней голубой планете выросли папоротники и размножились насекомые. Сначала они съели остатки трупов, а затем принялись друг за друга.

Возможно, в этом и состоит великий замысел Вселенной: эволюция зависит от странных, маленьких случайностей. Миллиарды лет космической эволюции, бесчисленные столкновения небесных тел, рождение и гибель планет. Мы привыкли искать во всём этом великий замысел, называя его волей богов, законами природы или неизбежностью эволюции. Нам хочется верить, что появление разумной жизни было целью, ради которой Вселенная проделала весь этот путь. Я знаю, что это неправда. Иногда целые миры возникают из-за чьей-то халатности в процессе утилизации испорченных продовольственных запасов.