Пластмассовые ложки стучали о корявые донышки пластмассовых мисок. В столовой пахло подгорелым маслом и чем-то кислым, противным, протухшим. Джонаш медленно, словно бы нехотя, отправлял в рот еду ложку за ложкой и тяжело ворочал квадратными челюстями. Напротив него сидел Нансо и внимательно поглядывал на жующего великана из-под черных нахмуренных бровей. Никто не разговаривал: время обеда – всего-то полчаса, надо успеть набить желудок и немного передохнуть перед работой.
Все длинные столы были заняты обедающими каторжниками. Двигались челюсти, блестели капли пота на грязных лицах, усталые глаза смотрели только в миску и никуда более. По периметру стояли, словно статуи, роботы-охранники – мерзкие существа с неподвижными лицами, пустыми глазами и электрошоками в руках. Они смотрели в пустоту, но видели все, потому что работали в компании со множеством видеокамер и микрофонов, расставленных через каждые два метра по всей территории тюрьмы и за её пределами.
Нансо опустил на секунду взгляд, набрал полную ложку серой размазни, которую почему-то все называли кашей, сунул её в рот, проглотил с усилием и, оглянувшись по сторонам, немного придвинулся к Джонашу:
- Ты слышал, - хриплым шепотом произнес он, поглядывая на равнодушных охранников, - сегодня утром умер Сайлу. В Яме.
Джонаш шевельнул бровями и не ответил, ковыряясь в миске.
- Боже мой, - трагически шепнул молодой каторжник по кличке Хобот. Он был на Карине только две недели и его пугало все – и элетрошоки в руках охраны, и их пустые взгляды, и тяжкая работа, и риск быть изнасилованным в душевой… Он боялся всего и всегда говорил подрагивающим и очень мерзким голосом. – Это уже восьмой за неделю! Что же будет?
Джонаш сжал челюсти.
- Что ты молчишь, Великан? – спросил Нансо. – Кажется, Сайлу был твоим другом.
Джонаш помолчал несколько секунд и медленно ответил, не поднимая глаз:
- У меня нет друзей. И не было.
- Понятно, - протянул Нансо.
Хобот затрепыхался, увидав, что один из роботов перекинул электрошок из руки в руку. Электронное табло часов на стене показывало, что через десять минут отдых закончится.
- Это переходит все границы, - проговорил седовласый старик внушительного роста и комплекции, сидящий по правую руку Джонаша. Его так и звали все – Старик. – Надо что-то делать. Мы все здесь перемрем, как мухи. Бежать. Надо бежать.
Джонаш повел плечом.
- Куда? – спросил он рокочущим басом, не особенно стараясь скрыть нотки раздражения. Хобот испуганно оглянулся на охрану. – Вся планета – тюрьма. Здесь – мы, там – женщины. Все.
- Между разработками и зонами есть полосы леса. Там можно укрыться до поры, до времени, - сказал тихо Нансо. – А потом – украсть корабль и улететь отсюда.
- На тюремном судне? – спросил Джонаш. – Через всю Вселенную?
- Я не знаю, - ответил Нансо, прикрывая ладонью изуродованный шрамами рот. – Ты у нас великий путешественник, вот и скажи нам – куда лететь и как.
- Я не играю в ваши игры, - произнес Джонаш.
- Мы здесь все за одно, Великан! – возмутился Хобот, но каторжник только прищурил глаза и юноша тотчас же осекся.
Джонаш отодвинулся на край скамьи и доел свою порцию каши.
Никто ничего больше не сказал. Все уткнули носы в миски и быстро приканчивали обед. Охрана разминалась, поигрывая дубинками электрошоков. Через несколько минут прогудел сигнал и все быстро встали из-за столов, отряхивая с серых рубах остатки пищи.
За дверями столовой нещадно палило солнце Карины. Оно прожаривало почву, камни, жалкие остатки растительности на утоптанной земле третьего участка зоны Б, каторжников и угрюмые машины, похожие на древних чудовищ. Белесое небо всегда было затянуто прозрачными полосами облаков, но они не спасали от жары и удушливого марева дня, а скорее наоборот – усиливали их.
Джонаш вышел наружу и зажмурился. Он давно привык к солнцу Карины, и к влажному воздуху, которым трудно дышать днем, но который так приятно холодит продубленную кожу по ночам, и к паршивой воде, которую несколько раз прогоняли через дистилляторы, и к мерзкой еде, и к каторжному труду в каменоломнях и рудниках. Карина приняла его в свои горячие объятья год назад, но за долгие свои странствия по космосу и различным планетам он научился приспосабливаться к любому климату и к любым условиям, так что Карина не стала для него чем-то особенным. Бывало и похуже, говорил он себе иногда. Хуже бывало, но всегда он был свободен и только от него самого зависело – терпеть лишения или выбрать другую планету. Контракты? Они не держали его в цепях. Договоры? Мелочь. Всегда можно выполнить работу раньше намеченного срока и, получив денежки, идти дальше. Но Карина – планета каторжников. И срок у Джонаша накапал приличный – десять лет. Впрочем, все ерунда. Крепкое тело и изрядное терпение способны и не такое выдержать. К тому же – за хорошее поведение срок всегда могут сбавить.
Динамик над дверями столовой внезапно захрипел и объявил:
- В связи с необычайно жаркой погодой руководство зоны решило удлинить обеденный отдых до двух часов. Всем вернуться на рабочие места и там отдыхать. Начало работы - по сигналу.
- Слава Богу, - облегченно выдохнул за спиной Джонаша Хобот. – Дышать нечем.
Джонаш потопал к своему молоту. Присев в тени скалистого навеса, он вытянув ноги, прислонился спиной к камням и закрыл глаза. Рядом с ним пристроился Хобот и Нансо. Эти двое долго о чем-то шептались, а потом, разморенные полуденным жаром, замолчали и задремали.
Джонаш заерзал спиной по шершавому камню.
…Сайлу, Сайлу… Говорил же я тебе, предупреждал – брось свою затею, не высовывайся. Но ты всегда высовывался, думал Джонаш. И на Юпитере, когда тебе оторвало взрывом полголовы, и на Кайде, где я вытаскивал тебя из-под огня повстанцев… Вечно ты хотел выделиться, стать на голову выше всех. И вот – довысовывался. Сайлу, старый друг… Сколько земли истоптали мы вдвоем, сколько драк и заварушек пережили – одному богу известно, а человеку уж и не сосчитать. Больше, чем друг, больше, чем брат… Две половины одного человека – Я и Сайлу. И вот нет теперь второй половины – бесстрашной, могучей, несокрушимой, свободолюбивой и честной половины. Остался я один. И Карина. Ещё на девять долгих лет – я и Карина.
Он приоткрыл тяжелые веки и взглянул на белесое небо. Там никогда ничего не менялось. Ни птиц, ни движения, даже облака всегда стоят на месте, как при полном безветрии. Неделю назад Сайлу бы посмотрел, прищурившись, на марево, и сказал бы: да, старик, занесло же нас. Ну ничего, ещё станцуем… И на душе легче.
Что же это за Яма такая, в которой люди мрут, как мухи? Хотя – многие выживают. Многие это – шестерки, слюнтяи разные, нытики и сопляки. А бунтари и иже с ними – мрут. Будто травят их чем в той Яме. Хоботу, скажем, боятся нечего – выйдет это ничтожество здоровехоньким. Да и Джонаш не боится – после всего виденного в жизни он совершенно разучился бояться. Просто странно все, но не интересно. Может, стареет Великан?
- Не желаете воды? – вежливо спросил тихий тонкий голосок. Джонаш скосил глаза. Перед ним стоял, почтительно пригнув голову, муравейщик – местный житель, абориген. Ростом едва ли под метр двадцать, худой, кости торчат, выпуклые глаза без зрачков (как у насекомого) пристально уставились на камни под ногами, словно увидали чего, а тонкие коричневые членистые усики на лысой голове устало свисают. Серая кожа покрыта слоем желтой пыли, слабые конечности еле удерживают тяжеленный запотевший кувшин с водой. Жалкое зрелище. Муравейщики когда-то были хозяевами Карины. Но потом пришли люди и сейчас эти существа ведут непонятный образ жизни – прислуживают каторжникам, получают от них пинки, выслушивают гневные окрики охраны, не требуют оплаты за труд и только почтительно опускают стеклянные неподвижные глаза, когда приносят еду и воду работающим. Джонаш отодвинулся немного и нехотя пробормотал:
- Пошел вон, скотина.
Муравейщик не ответил, вздохнул негромко и шагнул в сторону Хобота. Юнец моментально проснулся, увидал прислужника и, схватив камень поувесистей, швырнул его в муравейщика, попав точнехонько в грудь. Прислужник охнул, выпустил из рук кувшин и тот грохнулся о камни, разлетевшись на десятки кусков. Муравейщик схватился за грудь, согнулся и побрел прочь под насмешливыми взглядами каторжников.
Муравейщиков не ненавидели. Просто они как бы стояли на ступень ниже каторжников. Их презирали, обижали, избивали, но не из ненависти, а чтобы почувствовать себя чем-то живым и стоящим после беспредела со стороны охраны.
Джонаш протянул руку и медленно сжал горло Хобота. Тот выпучил глаза, схватился за каменные пальцы Великана в тщетной попытке ослабить хватку, и захрипел. Нансо вскочил на ноги и зашипел:
- Не дури, старик, брось! Муравейщик же ведь, не человек! Хобот дурак, но он наш дурак!…
У юнца брызнули слезы из глаз.
Джонаш разжал пальцы и выпустил Хобота. Тот упал на живот и пополз прочь, судорожно хватая воздух ртом. Краем глаза Джонаш увидел, как со стороны столовой уже несется вприпрыжку охрана из пяти роботов, на ходу активирующих электрошоковые дубинки.
Каторжники повставали и осторожно ушли в тень скал, оставив Джонаша одного. Однако он и глазом не моргнул. Выпрямившись во весь свой громадный рост, он шевельнул плечами и угрожающе нахмурился. Роботы замедлили бег и перешли на неторопливый шаг. Эти бестолковые машины не разбирали, где сильный человек, а где слабый. Но бестолковыми машинами управляли все-таки люди, а те прекрасно понимали, во что обойдется драка хлюпиков из охраны и Великана с Зотты.
Охрана потопталась в отдалении, выразительно помахала дубинками, огрела для профилактики какого-то бедолагу, слишком далеко шагнувшего из толпы вперед, и удалилась на свои посты.
- С ума сошел, Великан, - тихо сказал Нансо. – На своих бросаешься.
- Хобот – не свой, - коротко сказал Джонаш.
Руководство зоны, решив, что лишний часок отдыха для каторжных – непозволительная роскошь, дало сигнал к началу работы. Каторжные, низко опустив головы, вышли под палящее солнце Карины…
Весь остаток дня Джонаш ни с кем больше не обмолвился и словом. Он взял в руки отбойный молоток и до самого заката молча вгрызался им в скалу, отваливая куски и сотрясая котлован звуками рушащихся камней.
Нансо странно поглядывал на него, Хобот не показывался, но вечером, после ужина, юнец раньше всех оказался в камере. И не один. На месте Джонаша, на средней полке у окна, сидел какой-то новенький. Хобот доверительно шептался с ним, а когда вошел Великан, юнец тихонько указал на него пальцем.
Новенький кивнул и поднялся навстречу. Джонаш никогда раньше не видел его здесь. Возможно, его просто перевели из другого участка, но скорее всего – что-то готовилось сегодня в камере. Новенький оказался силачом. Ростом чуть ниже Великана, он был широк в плечах, на руках вздувались бугры мышц, бычья шея отливала красным. Кулачищи, чуть ли не размером с голову Хобота, не уступали кулакам Великана. Суровое лицо, плотно сжатые губы и тяжеленный подбородок, словно его накачали свинцом прямо под кожу. Маленькие глазки прятались под набрякшими бровями и сверкали тем особым недобрым огнем, которого вдоволь насмотрелся Джонаш за годы странствий по далеким планетам.
Джонаш на секунду задержался на пороге, и позади него тотчас столпились остальные каторжники из этой же камеры. Они ткнулись лбами в широкую спину Великана, а он недовольно двинул плечом в их сторону.
Новенький и Великан созерцали друг друга меньше минуты. Хобот забился на свою полку и оттуда уставился на парочку.
Оба молчали. Джонаш лениво пожевал губами и басисто пророкотал:
- Проблемы?
Новенький внезапно шагнул в сторону и ответил ровным голосом:
- Никаких. Проходи.
Хобот громко икнул на своей полке и затерся в самый угол. Джонаш забрался наверх и распластался во весь рост. В его голове не было ни единой мысли, и появление новенького в камере его не только не насторожило, но даже и не оставило в памяти следа.
Каторжные быстро заняли полки, новенький кого-то спихнул на пол и все стихло. Погасили свет.
Джонаш проснулся среди ночи от тишины. Никто не храпел – вот что странно. Десять человек в одной камере – и тишина. Снаружи проникало немного света от прожекторов и медленный широкий луч время от времени заглядывал в зарешеченное окно.
Джонаш ничего не успел услышать, но какая-то клеточка его мозга сработала быстрее, чем он сам осознал… Мелькнувшая перед глазами тень – и Джонаш выпростал руку из-под серой простыни и мягко ухватил эту тень. И только после этого он понял, что держит за горло человека, который хрипит и извивается в его руках, как большая гусеница. Приподнявшись, он покрепче сжал пальцы, ощущая, как впиваются они в горячую кожу, а потом отбросил человека на соседнюю полку, легко, как тряпичную куклу. Раздался испуганный возглас и тотчас загорелся свет в камере и в коридоре гулко застучали подкованные башмаки вооруженной охраны…
Джонаш спрыгнул на пол.
Новенький на соседней полке лежал, неестественно повернув голову набок. Глаза его закатились, а кулачищи разжались и обмякли, бессильно обвиснув с полки. Каторжные сбились в кучу.
Джонаш равнодушно смотрел, как изо рта мертвого новенького стекла струйка крови.
Распахнулась тяжеленная дверь и в камеру ворвалась охрана. Старший мгновенно оценил ситуацию и рявкнул:
- Убийство?
Джонаш сказал:
- Самозащита.
Три уродливые морды заглядывали в камеру. Старший решительно шагнул к Джонашу, выставляя перед собой электрошок.
- Убийство! – объявил он. – Вы будете наказаны!
- Пошел вон, скотина, - процедил Великан.
Старший направил на него электрошок, но Джонаш решительно выхватил дубинку из его рук и быстро переломил её о колено без всякого усилия. Воцарилась тишина.
Великан не двигался. Охрана замерла в дверях – видно, руководство решало, как же поступить.
Все испортил Хобот. Он вдруг спрыгнул с полки и кинулся на одного из роботов с криком:
- Стервятники! Кровопийцы!…
Он умудрился сбить робота с ног. Они вдвоем рухнули на ледяной каменный пол и покатились, вцепившись друг другу в глотки… Начало было положено.
Все каторжные внезапно вышли из ступора. Заревев неестественными голосами, они набросились на охрану и завязалась драка… Хриплые вскрики, проклятья и удары заполнили узкую камеру и пустой коридор… Взвыла сирена. На помощь своим бежал дежурный отряд роботов…
Джонаш отступил в глубину камеры и потерял ощущение времени и пространства… Его руки выдернули кого-то из общей кучи, подняли вверх, хорошенько встряхнули и отбросили в сторону… Из коридора бросили гранату с газом. Белый вонючий дым взвился к потолку и тотчас заполнил все помещение. Джонаш пнул ещё одного охранника, тот отлетел к стене и забарахтался около неё, выпучив глаза.
Газ забрался в легкие и стянул горло… Потекли слезы, защипало в носу и начала кружится голова. Джонаш и раньше имел дело с газом, но никогда не оказывался при этом в закрытом помещении. Вдохнув его несколько раз, он почувствовал, как теряет равновесие и начинает куда-то падать…
Что за черт? изумленно подумал он и рухнул… В ребра тотчас впились сотни иголок – приложились электрошоковые дубинки… Великан утробно заревел, как дикий зверь, оперся кулаками о пол и попытался встать. Новый разряд - и все его тело раскололось от боли на отдельные части. Он не чувствовал ни рук, ни ног, только мог с трудом соображать.
Кажется, его связали, потому что через какое-то время заныли плечи… Его грубо протащили по камням, на минуту подняли в воздух и швырнули вниз… Пролетев метров пять-шесть, он грохнулся о твердь земную и отключился...
…Солнце светило прямо в глаза. Неимоверно зудела кожа на лице и все тело тоже чесалось, словно он умудрился залезть в заросли дикого лучка…
Джонаш пошевелился. Хрупкие наручники на запястьях щелкнули и сломались.
Он сел и огляделся.
Джонаш был в Яме. Высоко вверх уходили черные гладкие стены без единого выступа, а сама Яма оказалась глубоким круглым колодцем метров десять в диаметре. Земляное дно, кусок белесого неба и холод, как в погребе. Он потрогал стенки – не металл, не пластик, просто чуть оплавленная земля, будто высверлили Яму буром с высокой температурой.
Несмотря на то, что солнце заглядывало в колодец, здесь царил сумрак и глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть. Джонаш долго стоял с запрокинутой головой и смотрел на небо. Вот так, сказал он себе с мрачным удовлетворением. Попался и ты, старый пройдоха. Пыжился-пыжился, избегал острых углов до поры, до времени, но на повороте занесло и…
Он уселся на землю и подтянул ноги. Интересно, будут ли его здесь кормить? Или от голода умирают в Яме? Вряд ли. Просто Яма – замена карцера, и, возможно, сами истории про неё – всего лишь страшилки для профилактики беспорядков в зоне.
Глаза все ещё болели после газа; он яростно почесал опухшие веки и лицо. Провокация, подумал он, вспомнив драку. Специально подселили этого новенького, чтобы затеял драку. В открытую тот не решился, но вот ночью – дело другое. Да только стреляного воробья не проведешь. Сначала Лаки. Потом Сайлу. Потом вот Джонаш. И до них сколько было – неизвестно. Были драки, была Яма, была смерть. Что теперь?
Он вдруг вспомнил свой последний разговор с Сайлу перед тем, как того взяли за точно такой же мордобой и бросили в Яму. Тогда приятель был странным образом возбужден, говорил абсурдные вещи о побеге и новом мире, что-то о сопротивлении зоны, о множестве недовольных на участке. Он шептал, что здесь готовится нечто, что перевернет всю планету. Говорил ли он о бунте каторжных, или нет, - но Джонаш настойчиво советовал ему не дурить и оставить бессмысленную затею. Старик, говорил Великан, десять лет – не срок для нас, мы пока ещё крепко стоим на ногах. Мы когда-нибудь уйдем с Карины и снова выйдем на путь славных свершений. Но Сайлу, оптимист и вечный борец за справедливость, стоял на своем. Он улыбался ни к месту, блестел глазами и играл бицепсами, предчувствуя хорошую драку. Его импульсы всегда заражали и Джонаша, но только не в этот раз. Джонаш не хотел размениваться на мелочи. Бунт в тюрьме – глупо. И вот, спустя всего неделю, Сайлу мертв. И Великан даже не может теперь поклониться могиле друга.
В памяти стали всплывать отдельные картины прошлого…
… Вот он и Сайлу в составе отряда Королевской гвардии штурмуют башни Алекто. Мятежники скрипят зубами, поливают наступающих дождем пуль, обрушивают тонны снарядов и расстреливают в упор. Но гвардия идет и нет на свете ничего такого, что могло бы остановить её ход…
…Вот он и Сайлу в подземных лабиринтах Гарди. Нет больше воды, нет еды, вокруг скалы и эхо шагов. А где-то впереди – желанная мечта, ценный приз, клад Бессмертных монахов из ордена Вечных. Ловушки, ловушки, ловушки… Кроме клада – огонь в груди и стойкое желание остаться в живых…
… Вот он и Сайлу на штурмовике Объединенных сил Федерации… В космосе в бою испытываешь совершенно иные чувства, чем на твердой земле. Здесь ты пилот, артиллерист и камикадзе одновременно. Одно попадание – и ты труп. Вспышка – и нет тебя. Все решают секунды, даже сотые доли секунд…
Шебуршание в сумраке оторвало его от воспоминаний. Он вгляделся.
- Какого черта? – недовольно спросил он.
- Прошу меня простить за то, что я нарушил ваше уединение, - раздалось в ответ. На свет нерешительно шагнул муравейщик – ручки сложены перед грудью, глаза опущены долу, антенки на голове подрагивают. Ну, вылитый муравей.
- Что тебе надо? – хмуро спросил Великан.
- Ничего. Просто по случайному недоразумению вас кинули в мое жилище, - вежливо сказал муравейщик тонким голосом. – Мне жаль, что так случилось.
- Твое жилище? – Джонаш позволил себе некоторое удивление.
- Совершенно верно. Я здесь живу.
- Понятно, - протянул Джонаш, разглядывая хозяина. – А теперь проваливай, скотина.
- Нет причины оскорблять меня, - произнес немного смущенно муравейщик. – И так же нет причины боятся меня. Я ничего вам не сделал плохого и не сделаю.
- Пошел вон, - повторил Джонаш.
Муравейщик послушно отошел в тень и растворился в ней. Джонаш опять закрыл глаза, но теперь воспоминания не шли – мешало чужое присутствие, словно кто-то любопытный подглядывал сквозь замочную скважину.
Дьявол, в сердцах подумал он. Даже во время наказания я не могу побыть в одиночестве. Он скосил глаза. Зрение привыкло к мраку и напротив у стены колодца он увидел муравейщика, сидящего на земле в той же позе, что и Джонаш. Мало того, тот бессовестно разглядывал Великана, ничуть не смущаясь внезапным появлением гостя в своем доме. Впрочем, наверняка Джонаш не первый гость, бывали тут и другие, несомненно.
Каторжник поудобней устроился, обхватил руками плечи и попытался поспать. В это время наверху вовсю кипит работа, и тело привыкло к немыслимым нагрузкам, и ладони словно бы виртуально чувствуют вибрацию тяжеленного молота, вгрызающегося в скалу… Чем же заниматься сейчас? От скуки можно вконец отупеть.
- Спасибо, что заступились за моего сородича, - сказал вдруг муравейщик тихо и серьезно.
Джонаш с досадой почесал зудящие плечи и не ответил.
- Вы благородный человек, - продолжал хозяин. – Мне бы тоже хотелось что-нибудь сделать для вас.
- Сгинь прочь, - пробасил Джонаш без всякой угрозы в голосе. – Не то по стене размажу.
- Понятно, - серьезно ответил муравейщик и замолчал.
Кругляк неба темнел. Приближалась ночь. Что-то загромыхало наверху, скрипнули старые металлические блоки и в колодец начала медленно опускаться картонная коробка. Ужин.
Что ж, хотя бы раз в день поесть – тоже неплохо. Джонаш принял коробку, раскрыл её и достал пластиковую бутылку с водой и банку с кашей. Есть Джонашу не очень хотелось, но вот пить…
Он первым делом откупорил бутылку…
- Пожалуйста, - пропел из темноты муравейщик, - я бы на вашем месте не стал это употреблять.
- Заткнись, - рыкнул на него Великан, прислушиваясь к мягкому бульканью воды.
Но едва он поднес бутылку к губам, как муравейщик стремительно дернулся и слабым, но удивительно точным ударом выбил бутылку из руки Джонаша. Она упала, покатилась по земле, расплескивая воду, а удивленный и рассерженный Великан привычным движением схватил муравейщика, приподнял его легкое, почти невесомое тело, хорошенько тряханул и стукнул о гладкую стену колодца. Тот охнул испуганно и всхлипнул. С тонких губ скатилась темная струйка крови, и Джонаш на всякий случай для острастки выразительно помахал перед глазами хозяина Ямы огромным кулаком.
Муравейщик неловко задергал тонкими ручонками. Джонаш выпустил его, швырнул на землю. Существо на четвереньках поползло прочь, прячась во мраке, а Джонаш поднял бутылку. Тихое шипение под ногами отвлекло его внимание. Он подозрительно оглядел землю и внезапно разглядел в наступающей темноте ярко-белые пузырьки, рождающиеся и лопающиеся на том месте, где пролилась вода.
Что-то знакомое было в этом характерном шипении и едва уловимом запахе, повисшем в воздухе.
Джонаш плеснул воды на землю и пригнулся пониже, втягивая ноздрями воздух. Жидкость вспенилась и легкой волной от неё пошел сладковатый запах разлагающегося белка… Орлана. Яд.
В его голове сразу же ярким огнем вспыхнули воспоминания…
… Огромная пальма посреди пустыни и с мясистых толстых листьев стекает прозрачная влага… Несколько человек бросаются к этой влаге, торопливо подбирают её, сглатывают, изголодавшись по воде, и спустя несколько мгновений начинают корчиться на земле, жутко крича. Их желудки плавились от яда, все внутренности разъедала проклятая Орлана – наследие атомного века и дитя страшных мутаций. Сок Орланы по виду и вкусу ничем не отличается от очищенной воды, но при соприкосновении с белком начинается реакция и человек обречен. Смерть мучительная, и противоядия нет. Джонаш тогда не успел выпить сок – он был совсем ребенком и так ослабел после долгого перехода по раскаленной пустыне, что не мог самостоятельно подобраться к пальме. Это его спасло. Но запах и тихое шипение пузырьков он запомнил навсегда…
Джонаш отбросил бутылку в сторону.
- Меня хотели отравить, - сказал он себе.
- Это тот человек, которого вы обидели вчера днем, - ответил муравейщик едва слышно и всхлипнул.
- Ты спас мне жизнь, абориген, - удивленно произнес Джонаш. Где Хобот достал Орлану, подумал он тут же.
- Я бы не советовал вам употреблять и кашу, - всхлипнул муравейщик.
Джонаш отшвырнул в сторону банку.
- Как тебя зовут, муравейщик? – спросил он.
Тот изумленно поморгал и не сразу отозвался. Стены колодца чуть засветились голубоватым светом. Набравшись за долгий солнечный день энергии, они сейчас отдавали её обитателям Ямы.
- Зовут? – переспросил он. – Э-э…
- Как-то тебя называют сородичи?
- А! – понял он. – Название. Понятно, - он помедлил мгновение и нерешительно произнес: - Кинан.
- Я – Джонаш.
- Я знаю.
Великан запрокинул голову. В небе мерцали звезды. Ночью все белесые облака разбегались и исчезали, а вместо них разворачивалась удивительная по красоте картина ярчайших созвездий, которые здесь, на Карине, казались почти живыми – так они перемигивались, мерцали и струили алмазный свет.
Джонаш уже давно не видел звезд. Год. Ночью все спят, а через мутно-грязные стекла камеры не очень много разглядишь.
Несмотря на то, что ночи на Карине холодные, в Яме было тепло, даже уютно. Джонаш сел на землю и уставился на кругляк над головой.
- Кем вы были до каторги? – спросил Кинан робко.
Джонаш сейчас пришел в то состояние, когда нет в душе злости и тоски, нет ненависти, взращиваемой годами, а только желание тихо и мирно поболтать, глядя на звезды.
- Солдатом её Величества, - насмешливо ответил он.
- Не понимаю…
- Так называют свободных наемников, - пояснил Джонаш. – Нас нанимают для разных дел богачи.
- Например?
- Например – телохранители, - он презрительно сплюнул по ноги, вспомнив эту постыдную для себя страничку странствий. – Пилоты военных кораблей. Бойцы в отряды по зачистке. Мятежи… Заговоры… Движения сопротивления… Клады… - он искоса глянул на заинтересованного муравейщика. – Убийства.
- Убийства? – тихо переспросил тот.
- Да, и такое бывало.
- Вам не было жалко тех, кого вы убивали?
- Поверь мне, из тех подлецов и негодяев, кого я пристрелил или задушил собственными руками, не было ни одного, о ком стоило бы сожалеть. Поверь.
- Верю, - кивнул Кинан.
Джонаш продолжал:
- Я с детства мечтал о славе. И моя жизнь – бесконечный путь к славе. И деньгам.
- Это – ваш смысл жизни?
- Не нравится?…
- Не имею обыкновения осуждать, - сказал Кинан. – И вы дошли до славы и денег?
- Дошел, - неохотно произнес Джонаш. – И славы – хоть отбавляй, и денег – на три безбедной жизни…
- А почему вы здесь?
- Солдаты её Величества законами не одобряются. Плохо спланированный дворцовый переворот – и все. Мне грозила смертная казнь, но государству, осудившему меня, нужны мои деньги. И вот я пока жив и поэтому здесь, на Карине. Мне самому надо было переждать некоторое время. И Сайлу я советовал то же самое…
Он осекся и замолчал.
- Сайлу – ваш друг? – тихо спросил Кинан. – Тот, что был недавно в Яме?
Джонаш не ответил, да и муравейщик не требовал ответа.
- Вы получили славу, но уже не хотите наслаждаться ею? – снова спросил Кинан. – Она вас больше не прельщает?
- Я стал ненавидеть свою работу.
- Потеря смысла жизни, - как бы про себя отметил муравейщик и Джонаш не обратил внимания на его фразу.
- Я ничего не делал для своего удовольствия. Я жил чужой ненавистью, а своя у меня появилась только здесь, на Карине.
- Понятно, - протянул муравейщик.
- А вот вы должны бы ненавидеть людей зато, что они отобрали у вас вашу планету.
- Отобрали, - повторил Кинан горько. – У нас были роскошные леса, изумительные реки, чистейший воздух. Мы жили ради свободы и природной естественности. Мы жили ради того, чтобы наши дети никогда не знали войн и голода. Карина кажется вам страшной планетой. Но для нас она – рай. Мы видели много других миров, но ни один не сравнится с этим – теплым, свободным, чистым, натуральным.
- Другие миры? – удивился Джонаш. – У вас же нет технологий. Как вы умудрились выйти за пределы орбиты?
- Космические корабли – пройденный этап для нас, - объяснил Кинан. – Сила разума – вот чудо Вселенной.
- Конечно, - усмехнулся Джонаш. – И со всей вашей хваленой силой разума вы прислуживаете каторжникам, которые вас пинают, бьют, истязают, оскорбляют и не считают за людей.
- Мы не умеем драться, - уныло произнес муравейщик. – У нас было два пути – уйти с планеты навсегда и потерять родину, или остаться и продолжать жить в контакте с людьми. Мы выбрали второе. Но мы не рабы.
- Точнее, вы не хотите признавать, что становитесь рабами, - уточнил Джонаш.
Муравейщик вздохнул. Джонаш покачал головой.
- Люди не оставят вас в покое, - сказал он. – Лучше бы вы нашли пустой мир, где пока нет разумных существ, и начали бы новую жизнь.
- Карина – наша жизнь, - упрямо ответил Кинан. – Здесь – наши корни. Мы обязаны либо жить с ней, либо умереть с ней. Это – основа. Вам, человеку без родины, не понять.
- Не глупее тебя, - огрызнулся Джонаш, задетый за живое.
Ему расхотелось говорить. Муравейщик это понял и тоже больше не произнес ни слова, отодвинувшись подальше.
Звезды призывно мерцали. Если верить детским сказкам, то душа умершего превращается в звезду. Тогда – какая же из них Сайлу? Она должна быть самой яркой, самой блестящей и самой большой. Джонаш старательно разглядывал черный круг, усыпанный алмазами. Нет, ничего похожего.
Кинан, кажется, задремал. Выпуклые глаза его затянулись серой пленкой, сам он скрутился калачиком и тихо засопел. К Джонашу сон не шел.
По его подсчетам, перевалило за полночь. Стены Ямы медленно тускнели, но тепло оставалось, мягко окутывая плечи. В голове не осталось ни одной мысли, только неясное чувство чего-то необычного, грядущего. Оно раньше никогда не приходило к Джонашу, потому что прежде он всегда четко представлял себе каждый свой шаг, каждая минута была тщательно спланирована и расписана по мгновениям, а в Яме приходилось просто сидеть и ждать.
Кинан спас ему жизнь. Но это означает лишь, что пребывание Джонаша в Яме немного затянется. Дня через четыре ему все равно жутко захочется пить. Без еды он способен продержаться немыслимо долго, но вот как быть с водой?…
Краем уха он уловил какой-то блеск за плечом. Сработала реакция солдата и он, как распрямленная пружина, вскочил, напрягшись.
Стены Ямы растворялись. Их голубоватый перламутровый свет наливался белым мощным мерцанием, и колодец словно бы заколыхался, заструился…
Ямы не было.
Перед окаменевшим от изумления Джонашем раскинулась зеленая долина. Далеко на горизонте виднелись изумрудные холмы, яркое небо с тонкими нитевидными полосками облаков походило на полусферу, укрывавшую долину, но чувствовалось вместе с тем здесь необъятное пространство, наполненное удивительными запахами и звуками. Высоко в небе мелькали черные черточки стремительно быстрых птиц, играющих с воздухом, доносился до слуха перелив струек озорного ручья, и совсем рядом, всего в десятке шагов, играли дети – малыши-муравейщики.
Они смеялись, перекидываясь мячом, девочки старательно плели венки из ярких цветов с пышными головками, а возле них носились небольшие, похожие на скунсов, зверьки, и они ничуть не боялись малышни, а даже наоборот – старались подластиться к сидящим на траве девочкам и высоко подпрыгивали за мячом.
Потом что-то переменилось. Над долиной нависла огромная черная тень, заслонив и небо, и холмы. Космический корабль. Джонаш разглядел опознавательные знаки на бортах - тюремное судно.
Корабль замер в воздухе на несколько долгих минут. Воцарилась тишина, дети замолчали, зверьки перестали прыгать и припали к земле, оскаля острые зубы.
С борта ударила волна света. Она прошла смертельной волной по долине, вздыбила землю, опрокинула испуганно заверещавших малышей и придавила их своей силой. Исчезла трава и оголились скалы. Как в кино, сюжет за сюжетом, стали стремительно возникать постройки, развернулись работы, холмы сравнялись с горизонтом и загрохотали мощные отбойные молотки, забегали тяжелые машины…
… Джонаш сжал кулаки и… очнулся.
Он по-прежнему сидел в Яме, а напротив него, изумленно наклонив большую голову к плечу, стоял муравейщик.
- Что это? – выдохнул Джонаш.
- То, что вы считаете Ямами, на самом деле – колодцы медитаций, - ответил Кинан. – Здесь мы превращаем в реальность наши воспоминания и мечты. Отсюда мы можем уходить, куда хотим. Но мы не хотим.
- Сайлу был здесь?
- Ваш друг был здесь, - кивнул Кинан. – И его поразило то, что он увидел.
- И он умер от увиденного? – не поверил Джонаш.
- Он – честен и благороден. И ему тоже подсунули яд.
- Бедняга Сайлу, - пробормотал Джонаш. – Конечно, откуда ему знать про Орлану?
- Вы голодны? – спросил муравейщик без всякого перехода.
- А у тебя есть еда?
- Неужели вы всерьез полагаете, что сидя здесь, я питаюсь воздухом?
- Кто вас знает, - пожал плечами Джонаш.
Муравейщик протянул ему бутылку с водой.
- Вот, - сказал он. – Это пальмовый сок. Не яд. Он очень питательный.
- Где ты достал её?
- Я могу выходить отсюда в любой момент, и возвращаться в любой момент.
- Погоди, погоди, - опешил Джонаш. – Отсюда есть выход?
- Разумеется.
- И я тоже могу уйти?
- Конечно.
- И Сайлу тоже мог?
- Несомненно.
- Но вы его не спасли, как меня?
- Я не говорил, что он умер, - возразил Кинан. – Я сказал только, что ему тоже подсунули яд. Сайлу – благородный человек. Он помогает нам.
- А труп?
- Вы его видели?
- Нет, но другие видели.
- Кто, например?
Действительно, кто? Джонаш попытался припомнить. Нет, Нансо только сообщил, что Сайлу умер, но ни слова о том, что тело извлечено и погребено. Чертовщина.
Джонаш вдруг понял, что судьба его меняется раз и навсегда.
- Пойдем, - сказал он Кинану. – Пойдем к Сайлу.
- Вы уверены, что хотите быть с нами?
- Если чутье солдата меня не обманывает, вы что-то готовите. Мятеж?
- В каком-то роде.
- Тогда я вам тоже понадоблюсь.
Кинан пристально посмотрел прямо в глаза Джонашу.
- Сайлу сказал то же самое, - произнес он нажимом.
- Что он ещё сказал?
- Он велел передать, что мы не сможем вам ничем реальным заплатить. У нас нет металлов, которые так ценятся людьми.
- А ещё?
- А ещё, - медленно сказал Кинан, тщательно восстанавливая в памяти те слова, которые второй Великан велел в точности передать первому Великану, - что мы даем вам нечто большее, чем деньги и славу, большее, чем все, что вы прежде имели.
- Что же?
- Он не пояснил, - с сожалением развел руками муравейщик. – Видимо, он думал, вы сами догадаетесь.
Джонаш недоуменно поморгал. Сайлу всегда больше чтил какие-то свои принципы и свое понимание смысла жизни…
- Пойдем, - сказал Великан так резко и нетерпеливо, что муравейщик вздрогнул всем телом.
Джонаш вдруг все понял.