Я Вас любил...

Вчера нас подняли до рассвета. Над горизонтом ещё не взошло местное солнце — холодное, глуповатое, как глаз замерзшего мертвеца. Но нам уже ничего не светило. Нам нужно было захватывать очередной плацдарм на этой богом забитой планете.

Я стоял у шлюза, прислушиваясь к гулу антигравитационных двигателей. Сквозь бронированное стекло иллюминатора было видно, как внизу, на поверхности, клубился ядовитый туман. Где-то там, в желто-зелёной мгле, сидели они — те, кто считал, что галактика принадлежит им.

«Братцы!» — раздался в шлемофоне голос нашего командира взвода космодесантников. Его голограмма мерцала в видеофоне, как плохая связь, на лице блуждало выражение благородной усталости. «За Землю! За Русь! За Императора! Вперед, на этих тварей!»

С грохотом открылись шлюзы, и мы прыгнули вниз, в ад. Реактивные ранцы на секунду смягчили падение, но потом всё равно мы упали в грязь, в эту липкую, вонючую слизь, которой была покрыта вся про?клятая планета. Я поднялся, вытер визор обрывком знамени и сразу увидел, как рядом падает Сокол — наш лучший стрелок. Его скафандр был пробит чем-то острым в трёх местах, и из дыр хлестала розовая пена.

«Прощай, братик...» — прошептал он, и я увидел, как его глаза закатываются под мутнеющим пластиком шлема. Я не стал плакать. В скафандре слёзы — лишняя влага в системе. Вместо этого я перезарядил плазменный карабин и пошёл вперёд, мстить за друга!

Пули, или что там у этих жуков, свистели вокруг, оставляя после себя дыры даже в композитной броне. Наши ребята падали один за другим, но мы шли. Потому что назад — нельзя, вперёд – нельзя, но надо!

В ушах звенело. То ли от взрывов гиперторпед, то ли от этого «Ура!», которое мы должны были кричать. Я не кричал, я молча делал свою мужскую работу!

«Ну как?» — с надеждой спросил меня ефрейтор Иван Жуков, когда я дочитал его письмо домой, в богом забытое марсианское поселение, любимому дедушке.

«По-боевому, выразительно, ярко!» — ответил я. «Только вот «благородная усталость» — это как?»

Ефрейтор изобразил выражение, которое появилось на лице старпома, когда ему отказала наша буфетчица Любочка (после чего где-то в галактике закапсулировалась чёрная дыра, что стало полной неожиданностью для учёных, так как до этого чёрные дыры так себя не вели).

Старый похабник прапорщик Сердюков, он отбывал уже двадцатый год на нашем крейсере, похлопал молоденького ефрейтора по плечу: «Вот ты, ефрейтор, молодец, регулярно пишешь родне, это правильно, обязательно укажи, что у тебя есть старший товарищ, прапорщик Сердюков, благодаря которому ты наконец-то познал всю глубину настоящей мужской дружбы, причём два раза». Отсек вздрогнул от хохота двадцати молодых глоток. «Отставить!» — отдернул я личный состав. «Проверить оружие, через пять минут десантирование».

Это последняя фраза, которую я успел сказать своим бойцам, потом белая вспышка и… темнота.

Сознание вернулось через секунду, по крайней мере, мне так показалось. Прямо в мои зрачки с расстояния метра на меня смотрели глаза нашего корабельного доктора.  Рядом с ними я увидел лицо Генерала, грызущего мундштук любимой трубки, командующего нашей восьмой межгалактической эскадрой (название слишком громкое для трех крейсеров, двух эсминцев и ремонтной базы, но что поделаешь, за последний год мы потеряли семь вымпелов).

— Как самочувствие, лейтенант?

— Прекрасно, мой Генерал, чувствую себя превосходно, готов к выполнению любого задания!

— Ну, по поводу этого ты не горячись, пока… Ничего не смущает?

— Так точно, почему-то не могу отдать вам честь!

— Очень хорошо, — пробормотал военврач, — адекватность оценки присутствует, кора головного мозга не повреждена. Думаю, с новой реальностью он справится!

— Слушай сюда, лейтенант! Ваш отсек подвергся атаке арахнидов. Систему ПВО прорвал рой микрокораблей камикадзе. Все отделение погибло от прямого попадания кислотного спора. Спасти удалось только тебя, точнее… — врач пожевал нижнюю губу, — только твою голову! В целях сохранения жизни и твоего денежного довольствия мы пришили твою голову к роботизированным гусеницам. В днище вмонтирован контейнер с белково-витаминным коктейлем для поддержания функций жизнедеятельности. Контейнера хватит на год, атомной батарейки — лет на двести. Хорошая новость, солдат: теперь тебе не нужно стоять в очереди в столовой.

— Охренеть, — выдохнул я и вдруг понял, что звук голоса идет не изо рта, а откуда-то снизу. Я скосил глаза: подо мной, в десяти сантиметрах, я увидел край стальной площадки со встроенным динамиком и двумя резиновыми гусеничными лентами по бокам. Вся конструкция стояла на полке стеллажа. Голову повело, то ли от высоты, то ли от шокирующей новости.

— Мой генерал, каждый космодесантник имеет право на эвтаназию, если понимает, что его существование становится бессмысленным для Родины. Отдайте приказ усыпить меня, а тело предать бескрайнему космосу.

Доктор мерзко хихикнул и пробормотал: «В принципе, оно уже там…»

— Прости, солдат, издержки системы. Твое решение о добровольном уходе из жизни должно быть подписано тобою лично или хотя бы через приложение большого пальца к сканеру идентификации личности. А тут, ты сам понимаешь… — Генерал сокрушенно развел руками.

— Тогда прикрепите ко мне атомную гранату, сбросьте на планету и позвольте умереть в бою!

— К сожалению, наша наука не до конца разобралась, как работает мозг обычного человека, а у нас мозг на гусеницах. А вдруг ты решишь умереть чуть раньше, чем мы тебя сбросим! Поэтому слушай мой приказ: отставить пораженческие мысли! Дождаться возвращения на Землю, где твоей судьбой займется военная Фемида.

— Гусеницы управляются мозговыми импульсами, через два дня будешь уже гонять по коридорам, — доктор осторожно поставил меня на пол. — Жить будешь в… — доктор задумался, — пока в своей офицерской каюте. Замок перепрограммируем на управление голосом.

— Не печалься, лейтенант, твои бойцы сейчас завидуют тебе, — откуда-то сверху пробасил генерал.

Действительно, управление я освоил достаточно быстро. После чего в голове четко созрела мысль угробиться любым возможным для меня способом: «Плохо вы знаете лейтенанта…». Похоже, что какие-то участки головного мозга все-таки были повреждены, вспомнить, как зовут лейтенанта –, не получалось».

План был простой, разогнаться по коридору до максимальной скорости, резко завернуть вправо, заблокировать левую гусеницу. Вес головы плюс механической конструкции и искусственной гравитации корабля должно было хватить для переворота и приземления на темечко с летальным исходом.

Не хватило! Было обидно до слез лежать, стиснув зубы, вверх тормашками, вращать гусеницами и ждать, пока тебя кто-то заметит. Звать на помощь не позволяла честь космодесантника.

Заметила Любочка, — Бедненький, — она перевернула меня и поставила на гусеницы, погладила по колючему ежику на голове, — может тебе молочка налить?

Я обматерил ее и тут же удрал в даль корабля. Мои попытки быть раздавленным шлюзовыми воротами или дверьми грузового лифта, спрятаться в баке мусора и быть утилизированным в реакторе, также оказались безуспешными. Искусственный интеллект гусениц был интегрирован во все системы корабля и бодро пресекал мои попытки расстаться с жизнью. На тридцатой я сдался и начал думать.

Ну что я так расстраиваюсь? – думал я, наматывая мили на кардан по коридорам крейсера. – Ведь могло быть всё гораздо хуже. Я мог быть прикован к койке, потерять зрение или, того хуже, стать идиотом. А сейчас я прекрасно себя чувствую. Мне не нужно заботиться о щетине, еде, болях в травмированном после последней высадки колене. Я человек, который всю жизнь был всем должен: Родине, командирам, товарищам. А человек – это звучит гордо. Почему я не могу получить от текущего положения какие-то радости, а может быть, даже… счастье? Так, запомним. А отчего я получал радости раньше? Бабы! А что, если… – в голове мелькнула безумная мысль, – они бы спасли не верхнюю, а нижнюю часть туловища?

Мозг тут же нарисовал картинку, напоминающую старинный танк с гаубичным стволом. Я покрутил образ в голове. Нда… Даже если бы конструкция была рабочей, она была бы абсолютно нефункциональной. Хотя… кто знает нашу Любочку? Нет. Что еще? Еда?

Есть мне не хотелось. Да, я различал вкусы и запахи – для чего специально пожевал шнурки от потерянного кем-то десантного ботинка. Но радости это не доставило. Вот попробуйте получить радость от сочной котлеты, которую ты переживал, а потом ее нужно выплюнуть. Суки, что они со мной сделали! Что еще? Драка? Радость схватки? Азарт боя? То неописуемое чувство, когда голыми руками крошишь череп противнику? Увы… Как мне объяснил доктор, адреналин вырабатывается надпочечниками, которых у меня уже не было.

В темной тоске я кружил по палубам корабля, пытаясь ответить на вопрос, отчего человек может получать радость, когда у него нет тела, и случайно забрел – точнее, заполз – в пустующую мастерскую по ремонту роботов. Комната десять на десять метров была заставлена остатками различных механизмов: здесь были и гусеничные роботы-камикадзе, и разряженные батареи лазерных орудий, и обломки инопланетной техники. Уже собираясь выезжать из отсека, я увидел в углу сидящую на полу фигуру. Человека? Передо мной возвышалось тело андроида с мигающей синей лампочкой в правом глазу, одетого в футболку с игривой надписью «Ой-люли-люли».

— Активируйся, — отдал я команду.

Тело андроида зажужжало. Глаза и кожа засветились, подстраиваясь под тусклое освещение мастерской, чтобы максимально походить на живого человека.

— Здравствуй, — сказал андроид.

— Здравствуй. Ты кто?

— Я робот-бармен. Моя задача — смешивать коктейли, варить кофе и развлекать гостей бара дружеской беседой.

— Почему ты здесь?

Андроид оживился!

— О, это очень занятная история! Дело в том, что для возможности поддержать беседу с любым человеком разработчики загрузили в меня очень много разной информации — от поэзии эпохи Минь до устройства антигравитационного двигателя. Также они установили протокол, который позволяет дружески подшучивать над гостями, вызывать у них смех и улыбки.

— И чего? — не понял я.

— К моему огромному сожалению, во время застолья по поводу дня рождения нашего Генерала, емупонравилась моя шутка. Хотя все остальные смеялись.

— А что за шутка?

— Так… Один офицер рассказал анекдот, старый, бородатый, с Земли. В воинскую часть где-то на границе в пустыне генерал с проверкой. Подзывает к себе майора: «Ну давай, показывай, как тут у вас!» Ну, майор ему все показывает: казарма, склады… Подходят к ангару. Генерал: «Открыть!» Майор открывает, а там… верблюд. Генерал: «Че это за хрень?»  «Это не хрень, тов. генерал, это верблюдица!» Генерал: «Это я понял, но какого она здесь делает?!» Майор: «Ну… понимаете… живем в глуши… женщин нет… вот ИСПОЛЬЗУЕМ!» Генерал оборвал: «Понял. Табуретку!» Через несколько минут выходит генерал, на ходу застегивая ширинку: «Хороша, чертовка!» Майор — ему: «Товарищ генерал. А мы ее не так используем». Генерал: «А как вы, бл…, ее используете?» Майор: «Ну мы на нее впятером садимся, километров десять по пустыне — и в соседний аул. А там баб много!»

— И чего? — Я поелозил гусеницами по полу, не понимая проблемы.

— А я возьми да ляпни: «А нашему генералу верблюдица не нужна, когда ему грустно он старпома вызывает!» Все в кают-компании смеются.

Я задумался.

— А где здесь криминал? Обычный салдофонский юмор.

— Так и я о том же! Но на мою беду, в кают-компании проверяющий из штаба сидел. Он был начисто лишен чувства юмора. Наши вывернулись — сказали, что у меня глюк в программе. И вот я уже третий год здесь, от греха подальше. — Андроид грустно развел руками. — А вас… какое-то спецзадание на планете, населенной роботами? Вас так замаскировали?

А я…- И меня понесло. Впервые за два месяца с момента операции меня кто-то слушал. Не шарахался, не отводил стыдливо глаза, не переступал через меня, не хихикал за спиной. Просто слушал… Я выложил бармену всё как на духу.

Бармен помолчал. В его голове что-то гудело и щелкало. Я отъехал подальше, на всякий случай…

— Не бойтесь. Моя программа вычисляет сценарии, как я могу быть вам полезен, что вернет вам интерес к жизни. О! Нашёл. В давние времена люди получали удовольствие… от поэзии.

— Поэзия – это что?

— Это… это волшебство, спрятанное в словах. Это не просто текст, а ожившая эмоция, где обычные слова превращаются в образы, ритм заменяет ноты — строки звучат как мелодия даже без музыки, а смысл прячется, как в конфете под фантиком: иногда сладкий, иногда с горчинкой.

Главное — она говорит то, что нельзя выразить прямо, но каждый чувствует кожей, даже если ее нет! Вот я продекламирую нашего классика, Пушкина Александра, — бармен оттолкнулся от стены, чуть наклонил корпус, — «Мой дядя самых честных правил…»

— Стоять! — прервал я завывания железяки. — Зачем дяде править честных? Он юрист, судья? Что ему такого сделали эти честные люди?

 Бармен пригорюнился.

— Наверное, с Пушкиным я поторопился. Давайте проще:

«Наша Таня громко плачет,

Уронила в речку мячик.

Тише, Танечка, не плачь,

Не утонет в речке мяч!»

— О чем это?!

— Все понятно: Танечка не знает, что мяч обладает положительной плавучестью в силу возраста, и мы ей об этом сообщаем.

— А если было бы: «Таня наша плачет громко»? — Я задумался. — меня учили: ключевая информация дается первой на случай прерывания передачи. Мы здесь делаем акцент, что что-то происходит именно с нашим разведчиком с позывным «Танечка». Почему-то это важно!

Бармен крякнул три раза — что, наверное, должно было обозначать смех у этой серии роботов.

— Давайте попробуем по-другому. В любом стихотворении не так важна длина. Мы можем выделить три момента: объект, на котором фокусируется внимание читателя; фон, который помогает увидеть объект ярче, и… отношение поэта ко всему происходящему.

Вот был такой японский поэт Басё, писал короткие японские стихотворения, в которых множество деталей находится между строк:

«На мертвой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер»

Продекламировал робот. Здесь ворон — это объект, мертвая ветка — фон, а осенний вечер — это и отношение автора, и глубина картины, и угасание природы. И всё это в трех строчках! Представляете, как гениально?

— Так! — я возбужденно закружился по мастерской, поднимая клубы пыли. — Нужно срочно сообщить Генералу! Это же другой способ кодирования и сообщения информации! Это позволяет резко сократить время передачи и увеличить объем данных, усложнив дешифровку!

— Генерала не нужно! С ним издалека про Таню не получится!

— Я готов! Я готов учиться! Поэзия – это про информационную загадку! — Впервые в моей странной жизни появился смысл и интерес.

 — Давайте сами! Поэтом быть просто! Вот еще хокку:

«Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине».

— Замените последнюю строчку, чтобы стихотворение стало про другое.

— Легко!

«Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Тревога! В воде десантура».

Или:

«Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Небо в огнях».

— Наша эскадра выводит на орбиту бомбардировщики! Тысячи ложных целей засвечивают горизонт! Вперед, мои храбрые бойцы! — Я бился в экстазе, орал подобно тысячам маршевых двигателей. — Да это круче, чем Любочка!

— Поэт Пушкин, с которого мы начали, хотел бы вас предостеречь. Он указывал, что не является поэзией: «Есть два рода бессмыслицы: одна происходит от недостатка чувств и мыслей, заменяемого словами; другая – от полноты чувств и мыслей, и недостатка слов для их выражения», — процитировал бармен.

— К черту Пушкина! Давай про поэзию…

Я переехал жить в мастерскую. Расход белково-витаминного концентрата вырос в пять раз: мозг поглощал глюкозу, как древний паровоз, сжиравший в своей раскаленной топке тонны угля.

Агния Барто сдалась мне за неделю, Есенин – за три! С ним было проще, потому что во мне пробудилось нечто архаично-древнерусское, как мне объяснил бармен, деревенская тема визуализировалась легко и ярко!

Мы снова вышли на Пушкина. После первого же вечера, выучив с интонационным рисунком стихотворение «Я вас любил, любовь еще, быть может…», я прогудел его ничего не подозревающей Любочке, неожиданно выскочив из-за угла.  Любочка упала без чувств, сползла по стенке в глубоком обмороке. Вот тут у меня опять мелькнула мысль, что идея «танка», чисто теоретически, могла оказаться рабочей.

Но ни один провидец в мире не смог бы даже предположить, что Пушкин спасет наш крейсер, Землю, а возможно, и все человечество от неминуемой гибели в войне с арахнидами.

Я накручивал круги по спортзалу, пытаясь выучить стихотворение Лермонтова «Бородино». Динамик хрипел и попискивал, когда я декламировал отдельные строки. Текст стихотворения проецировался мне прямо на сетчатку левого глаза с микропроектора боевой платформы; туда же бортовая энциклопедия посылала расшифровку незнакомых терминов.

Резкий, противный звук, напоминающий визг поросенка под циркулярной пилой, ударил по ушам. Завыли на разные голоса сирены боевой тревоги, коридоры наполнились топотом тяжелых армейских ботинок. Эскадра подверглась очередной атаке арахнидов!

 Мои нынешние небольшие размеры давали мне ряд преимуществ: я мог передвигаться по стенам быстрее любого космодесантника на корабле. Мне нужно было быть там, где принимались решения – на капитанском мостике.

Скользя вниз головой между коридорными лампами, я всей кожей ощущал удары по силовому полю корабля. Наш старичок «Никита Михалков» трещал, кряхтел, но еще держался. По вентиляционной шахте я просочился на мостик, точнее – в его воздухозаборную систему. От наблюдения за битвой меня отделяла корабельная переборка. И сами арахниды помогли мне: удар сгустка плазмы пришелся в правый борт крейсера, переборка треснула, и я свалился на голову нашему генералу.

 — А, это ты, лейтенант Колобок, — грустно пошутил Генерал, поднимая меня с пола и ставя на кофейный столик. — Тебе здесь быть нельзя, но, похоже, это уже не важно! Мы потеряли крейсер и два эсминца. Уничтожение эскадры – вопрос времени. Мы ничего не можем противопоставить их тактике.

 И действительно: огромные корабли арахнидов, находясь вне зоны досягаемости наших орудий, выбрасывали в пространство сотни тысяч кораблей-камикадзе. Они хаотично кружили вокруг эскадры подобно стае скворцов – то концентрируясь в каплю, то превращаясь в гигантскую сеть, или в гигантскую птицу, игриво уклонявшуюся от залпов. Выждав момент, стая собиралась в гигантскую иглу, пытавшуюся пробить защиту крейсера. Бортовой компьютер не мог просчитать поведение роя, а реакция орудийных расчетов запаздывала на доли секунды. Силовое поле трещало под натиском врага. Я смотрел на экран капитанской рубки, на огоньки вражеских кораблей, а в голове рождались бессмертные строчки Пушкина: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя…»

 — Я понял! Я понял, мой Генерал! — заорал я во всю мощь гусеничных динамиков. — Это же хорей!

— Нет, — грустно покачал головой Генерал, похлопав меня по темечку, — это п…ц!

— Нет! Стая движется в двухсложном ритме хорея, где ударение падает на первый слог! Мы думали, война – это математика, а это – поэзия! Жуки существуют в темпо ритме вселенной, в ритмах, недоступных человеку, но чувствуемых поэтами! Поняв ритм, мы сможем предугадать концентрацию роя для удара и бить на опережение! Синхронизируем действия расчетов с поэтическим размером!

— Капля — «Буря мглою небо кроет...»

— Птица — «То, как зверь, она завоет...»

— Сетка — «То заплачет, как дитя...» Генерал, сейчас будет атака...

— АТАКА!

— Сынок, ты чертов гений! Бортовым компьютерам – загрузить полное собрание сочинений Пушкина для прогноза атак!

Правила игры поменялись! Теперь наши орудия били по точкам в пространстве, где должен был сконцентрироваться рой для атаки. Мы предвосхищали удар! Страшная битва была выиграна. Жуки отступили, растворившись в пульсации космоса!

 Поэзия – отголосок фундаментальных законов мироздания. В знак благодарности великому поэту за спасение эскадры Генерал приказал залпами башенных орудий вырезать из пролетавшего мимо астероида памятник Пушкину и его четверостишие. Но мощности хватило лишь на голову и строчку: «Я ВАС ЛЮБИЛ, ЛЮБОВЬ МОЯ…»

Огромная четырехкилометровая голова русского поэта уносилась в космические дали, как грозное предупреждение всем инопланетным расам. Оставшийся в живых экипаж выстроился на парадной палубе, провожая величественную глыбу в дальний путь. Любочка держала меня так крепко, что я чувствовал ее грудь даже через ткань боевого скафандра! Мои шансы на получение новых радостей в новой форме существования резко выросли. Спасибо тебе, Пушкин!

После битвы, вошедшей в учебники генерального штаба, как «Операция Хорек», изучение творчества Пушкина стало обязательной части подготовки командного состава космофлота.