12 марта
Проснувшись утром после беспокойного сна, я обнаружил, что обвинение остается в силе.
— Ты меня не слышишь, — констатировала она, не отрываясь от газеты.
Я слушал её так сосредоточенно, что это причиняло физическую боль, но, видимо, орган слуха перестал выполнять свою формальную задачу. Вечером я заметил, что левая рука стала прозрачной. Сквозь неё была видна стена с выцветшими обоями. Я не испытал страха. В мире, где каждое слово подлежит обжалованию, исчезновение материи — лишь естественное следствие неверно поданного заявления о своем существовании.
14 марта
— Ты для меня — пустое место, — произнесла она.
Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал. В ту же минуту левая рука исчезла до самого плеча. Я подошёл к зеркалу, чтобы засвидетельствовать это изменение. Пустота была аккуратной, почти канцелярской, без всякого нарушения общего порядка вещей.
Она вошла в ванную.
— Не стой без дела. Завтрак сам себя не приготовит.
Её взгляд прошел сквозь пространство, где раньше была моя рука, с тем же равнодушием, с каким чиновник смотрит на чистый лист бумаги.
20 марта
Она вернулась со службы раздражённая. Я попытался проявить участие, но был отвергнут как неуместный документ, поданный в неурочное время.
— Вечно ты лезешь не вовремя!
Я поклонился и отошёл. Через час она милостиво разрешила мне приблизиться, сообщив, что «погорячилась». Я открыл рот, чтобы выразить признательность, но не издал ни звука. Голос был конфискован. Инициатива речи более мне не принадлежала. Она не заметила тишины. Для нашего сожительства мой голос давно стал избыточной деталью, лишь затрудняющей делопроизводство.
12 апреля
Случился инцидент с хлебом. Грамматика её негодования была безупречна:
— Ты эгоист! Ты ничтожество!
Я поднял перед собой правую руку — моё единственное оставшееся доказательство присутствия в этой комнате. Я шевелил губами, взывая к её зрению, но она лишь добавила к обвинительному акту пункт об «издевательском поведении». В этот момент исчез большой палец. Предметы стали выскальзывать из моих рук, буквально подтверждая её тезис о моей непригодности.
1 мая
— Ты приносишь мало пользы.
Я работаю на двух должностях, но, очевидно, само моё пребывание в штате живых является убыточным предприятием. Утром исчезла почка. Врач в поликлинике долго изучал снимки, протирал очки и, наконец, сухо произнес:
— По медицинским актам здесь должна быть плоть. Её отсутствие не санкционировано правилами природы. Но раз её нет — значит, вы её не заслужили. Следующий!
25 мая
— Настоящий мужчина так себя не ведет, — подытожила она.
Это был приговор без права на апелляцию. Ночью я лишился ног. Я лежал в кровати — туловище, голова и обрубок руки. Недописанное письмо, забытое в ящике стола. Я думал: если она проснется и увидит эту анатомическую нелепость, сочтет ли она это достаточным основанием для вызова судебного исполнителя?
Нет. Она просто не увидела. Она никогда не смотрела на меня — она смотрела на проект «идеального субъекта», который я так бездарно провалил.
1 июня
Процесс завершён. Сегодня я покидаю это место.
Я собрал остатки вещей в рюкзак. Она увидела это и начала зачитывать список моих обязательств.
— Ты бросаешь меня?! Да кто ты такой?!
В этот момент моя правая рука исчезла по локоть. Я повалился на пол. Но это не было падением плоти на дерево — это было падение пустого конверта. Отсутствие ног не мешало мне, ибо я лишился не только конечностей, но и веса. Я больше не обременял собой поверхность земли.
Она замерла. В её глазах мелькнуло нечто, похожее на узнавание.
— Что с тобой?.. — выдавила она.
Я прошептал, тратя последние крохи своего существования:
— Ты стёрла меня. Слой за слоем, как неверный чертеж. Я — пустое место, которое ты сама создала. Теперь пользуйся этой пустотой.
Она зарыдала. Это был громкий, формальный плач по утраченному имуществу.
Я развернулся. Не имея опор, я просто заскользил прочь, увлекаемый сквозняком, который теперь свободно проходил сквозь мои ребра. Я не открыл дверь — я просочился сквозь зазор, который всегда существует между законом и его исполнением.
Там, в полумраке лестничной клетки, ждали другие. Человек без лица, тень в поношенном пиджаке, прозрачный юноша.
— Вы к нам? — спросил один из них. Его голос звучал как шелест старых газет в пустом архиве. — Там, внизу, есть канцелярия невидимых. Мы там числимся. Мы там существуем, потому что нас там никто не оценивает.
Я кивнул. Мы пошли вниз.
Из-за закрытой двери слышались её причитания. Она оплакивала не человека. Она оплакивала потерю привычного адресата для своих претензий.
Эпилог
Тетрадь была найдена дворником при обходе территории. Рядом лежал паспорт.
В официальных реестрах человек с таким именем не числится. Квартира № 12 занята женщиной, которая утверждает, что живет одна. На фотографии в паспорте она увидела лишь белое пятно.
— Вы ошиблись, — сказала она и закрыла дверь, предварительно проверив замки.
Закон не признает существование того, на кого перестали смотреть. Превращение завершено.