(Иронический сказ о Матери-Ехидне и олимпийском пособии)
В пещере сыро. Сизым дымом
Повис над ложем едкий чад.
Ехидна стонет перед миром,
Глядя на сонных чудищ-чад.
— Опять с Олимпа ни полушки!
Чем прокормить такую рать?!
У Гидры семь голов в кадушке,
И каждой надобно пожрать!
Вон Цербер дремлет на порожке,
Опять принёс какую вошь!
А Лев Немейский ждёт сапожки…
Да где ж сапожки тут возьмёшь?!
И Свинкса, девка, всё чудит-то:
Всегда вопросом на вопрос!
Моя ли дочка? Сердце сбито —
Хотя уж вряд ли разберёшь…
Химера ж вовсе адским жаром
Спалила скатерти дотла.
Я скоро сбренжу — точно-точно!
За что сурова так Судьба?!
Я к Громовержцу шла в столицу,
Тащила просьбу на кости:
«Дадите льготу мне, мамаше,
Иль нам пособия… не найти?»
А писарь божий, «Ре-гис-трактор»,
Скребя копытом о гранит,
Мне молвил: «Справок нужно много.
Без них Закон не удружит.
Отчёт пришли-ка из Аида,
Что муж Тифон не утаил
Доход с подземного транзита.
И все налоги заплатил».
— А где найти его, бродягу?!
Подозреваю я вообще:
Супруга грохнул Зевс! Вот так-то.
А отдуваться надо мне!..
В итоге думаю, наверное,
Не ждать поддержки от казны…
К народу я пошлю дитяток —
Раз боги к Матерям глухи.
P.S: Потом сама к людя?м пойду.
Авось помогут… Не пойму,
С какого вдруг казна щедра
К тому, кто вышел из ребра?..
Экскурс:
Ехидна — одна из самых архаичных фигур греческой мифологии. Полуженщина-полузмея, она принадлежит к тому тёмному, хтоническому слою бытия, который старше олимпийского порядка. Гесиод в «Теогонии» называет её дочерью морских божеств Форкиса и Кето, хотя существуют и иные генеалогии — от Хрисаора и океаниды Каллирои до прямого порождения Земли и Тартара. Местом её обитания традиционно считалась глухая пещера в Киликии, вдали от людей и богов, где она «вечно жила, не зная ни старости, ни смерти».
Облик Ехидны двойственен до жути: верхняя часть — прекрасная дева с румяными ланитами, нижняя — исполинский пёстрый змей, холодный и беспощадный. Эта двойственность намекает на то, что в красоте таится смертельная угроза, а само существо являет собой неразделённость привлекательного и чудовищного. Но главное её свойство — плодовитость. Точнее "чрезмерная плодовитость"... В союзе с Тифоном, огнедышащим драконом, восставшим против самого Зевса, Ехидна произвела на свет целую плеяду известных чудовищ: Орфа, стража стад Гериона; Кербера, трёхглавого пса Аида; Лернейскую гидру; Химеру; Сфинкса; Немейского льва (по ряду версий); а также орла, клевавшего печень титана Прометея, и дракона Ладона, охранявшего сады Гесперид. Она — «Мать Всех Чудовищ», прародительница самого материала героической борьбы (почти каждый её отпрыск — это заготовка для будущего подвига, загадка или испытание для величайших героев).
Сама Ехидна при этом редко выступает прямым деятелем; она скорее источник, этакая «тёмная утроба», из которой непрерывно изливаются опасности. Её собственная участь, кстати, окутана туманом. Согласно Аполлодору, её застиг врасплох и убил стоглазый Аргус, пока она спала в пещере; другие же источники в принципе молчат о её гибели, оставляя чудовище вечно живущим в подземных безднах, изредка выползающим на поверхность. Эта неуловимость придаёт фигуре Ехидны зловещую бессмертность.
В античной рефлексии образ Ехидны быстро превратился в метафору. Стоики видели в ней воплощение неуправляемой, «звериной» страсти, которая, если её не обуздать разумом, порождает множество бед. У Плутарха она возникает как пример скрытой угрозы: прекрасное лицо и змеиная сущность — точный образ лести и обмана. Поздние рационалисты, такие как Палефат, пытались разгадать в ней историческую основу (будто жила в горах свирепая женщина, держала ядовитых змей и наводила ужас на путников, а народная молва превратила её в чудовище).
В европейской культуре Нового времени Ехидна обрела новые смыслы. Средневековые бестиарии трактовали её как аллегорию греха, соблазнительного, но таящего смертоносный яд. Романтиков, напротив, привлекла её мрачная поэзия: Уильям Блейк (в «Бракосочетании Рая и Ада» и иллюстрациях к Данте) изобразил Ехидну как воплощение порочной женской силы, одновременно чарующей и разрушительной. В психоаналитической традиции XX века (например, у Юнга и его последователей) она стала одним из ликов архетипа «ужасной матери» — той, что порождает чудовищ из глубин бессознательного и чья любовь к собственным детям смертоносна для окружающего мира. Так древняя праматерь монстров со временем превратилась в символ тёмной стороны творческого начала, которое не спрашивает, какие именно формы появятся на свет.