Опять в висках гудит прибой.
И тень оливы льнёт к порогу,
Уже молю любого бога —
Вернуть меня скорей домой!
Там берег в пене из седин,
Скупой песок да крик вороний,
Там жизнь зажата меж ладоней,
И я — старик, не господин…
Я столько видел на пути,
Что в пору памяти не верить:
И пасти скал, и жертвы Зверю,
И звёзды, падавшие в ил.
Меня звала к себе волна!
Шепча бессмертие ночами;
Наяды белыми плечами
Касались сонного чела.
Я слышал ночью плеск сирен,
Тяжёлый, как чужая жалость,
И море сладостно сжималось
Вокруг измученных колен.
Но! Всякий раз сквозь монстра рык,
Чрез медь заката над кормою
Мне чудился далёкий, хмурый
Итакский каменный родник.
Душа так сильно захотела
Туда, где всё наоборот;
Где время движется вперёд!
А не кружит остервенело.
Где день короче иногда,
Чем обещали накануне,
Где люди грезят в полнолуньях,
И ошибаются всегда.
Где сын уже почти чужой,
Высокий, жёсткий и плечистый,
Посмотрит с горечью лучистой
На запоздалого отца...
И я войду не как герой,
Не как любимец Громовержца. –
Усталый человек, чьё сердце
Солёной выжжено средой…
***
И вот уже светлеет даль,
И мачта вздрагивает хлипко,
И сердце делает ошибку,
Приняв волненье за печаль.
Настанет вечер голубой.
Лодчонка встанет у причала,
Как будто жизнь не исчезала
За бесконечностью воды.
Я лягу в землю, где рождён,
Под бедным деревом оливы,
И стану пылью молчаливой,
От всех скитаний отрешён...
А море будет шелестеть.
Как шелестело до рожденья,
Не различая поражений,
Побед, поклонов или встреч…
И, может, где-нибудь теперь,
В вагонах позднего экспресса,
У мутноватого окна,
Где ночь кричит от фонарей,
Какой-то человек без сна,
Смотря на дождь и путь ничей,
Поймёт внезапно с содроганьем:
Что он – такой же Одиссей.
Давно в висках затих прибой,
И тени уж не льнут к порогу.
Благодарю тебя, о Боже,
Что возвратил к себе домой.