Струится по стенам дыханье жасмина,
В распахнутых окнах колышется тюль.
Он смотрит, как гаснет в бокале рубина
Шальной и тревожный короткий июль.
Она не пришла. Лишь в аллее забытой
Чуть слышно скрипит под ногой песок,
И шёпот акации, дрёмой налитой,
Сбивает дыханье и давит висок.
Он помнит: браслет на запястье тончайшем
Звенел, точно птица в силках у ловца.
В том взгляде, насквозь ледяном и манящем,
Сменялись сто раз очертанья лица.
Ни клятвы, ни жеста — одна неизбежность
В изломе бровей и в движеньи руки.
Ах, эта покорная горькая нежность…
И след поцелуя у самой щеки.
Зачем он оставил в передней перчатки?
Зачем не поверил случайным словам?
Теперь эти залы, и шторы, и складки —
Разграбленный кем-то пустеющий храм.
Он слышит, как там, за дверью притворной,
Шуршит по паркету сухой лепесток.
И кажется — тонкий, атласный и чёрный,
В проёме крадётся её лоскуток.
Он тронет перо и огарок в фарфоре,
Где копоть осела на каплю вина.
В немом, пожелтевшем и пристальном взоре
Минувшая встреча до боли ясна.
Как в зеркале старом, в оправе тяжёлой,
Мелькают черты ускользнувших плечей,
И шёпот — насмешливый, хрупкий и голый —
Вдоль анфилады глухих галерей.
Крыльцо обступили столетние вязы,
В траве замирает ночной мотылёк.
В обрывках одной недосказанной фразы —
Единственный смысл, теперь что далёк.
Струится по стенам дыханье жасмина,
В распахнутых окнах колышется тюль.
На дне хрусталя, в тесноте из рубина,
Сгорает его одинокий июль.