Под сикомором выдался июль.
Афины вязли в мареве и неге.
Там мысль текла, не ведая узды,
О высшем благе и о Человеке.
Собрал мудрец под кроною кружок,
Где споры не стихали до рассветов.
И каждый ждал, когда немой вопрос
Пробьёт металл заветного ответа.
Искали стержень. В терниях имён,
В тщете кривых да ломких диалектик,
Был каждый в этой схватке разъярен,
Как в божий час провидец-эпилептик.
Пытались до вершин достать рукой,
Хотя бы в гулком хоре, именами!
Но лишь кроили правды на куски,
И те дробились жалкими тенями
В холодном блеске логики-реки.
Платон молчал. Он созерцал полёт
Шмеля по засыпающим левкоям,
Пока безумный разума расчёт
Не воспарял над праведным покоем.
«Что есть созданье, братья, наше? —
Спросил он, дрогая десницей
— Из всех племён, замкнувших мир,
Кто облюбил земные медуницы,
Как отделить его печатью нам?
Чтоб выделить из всех сословий,
Того, кто вольно предан небесам,
Рабом оставшись зова плоти, крови?
Оно стоит на двух своих опорах
И не взмывает в вышние лета.
В его речах, в его раздорах
Звучат-кричат иные голоса.
Без перьев он!» — изрёк старик.
И тишина над портиком повисла.
То был триумфа сладкий звонный миг...
Победы формы над размытым смыслом.
Ученики припали над столом,
Записывая краткое мерило.
Казалось, тайна сущего для них
В недлинном предложении застыла.
Но в грустный час, когда закатный луч
Ошпарил мрамор цветом анемона,
Явился тот, что был колюч и жгуч,
Нарушив стройный помысел Платона.
То Диоген из бочки, как из тьмы,
Приплелся в Академию незваным,
Неся в руках итог всей кутерьмы —
Живое мясо в виде безобразном.
Он бросил птицу, голую, как страх,
На плиты, где величие пылало.
Курёнок бился, утопал в пылях,
И кожа розовато трепетала.
«Смотрите все! — вопил бродяга всласть,
Смеясь в лицо растерянной элите. —
Вот человек! Ну что за ипостась!
Неоперённое богами, посмотрите!»
Враг гоготал. И смех его, слепой,
Стучал в гортани костяною дробью.
Он загребал ладонями позор,
Лепя из чуда грязное подобье.
Платон стоял, бледнее, чем желал,
Смотря на тушку в судороге жалкой.
От плевел зёрен тот не отделял,
И вот, ударен дерзкою смекалкой.
Философ хмуро в бороду дохнул,
Терзая свиток нервными перстами,
И, отвернувшись, скорбно обронил:
«Добавьте в текст: зверь с плоскими ногтями».
Урок был прост. Как слово ни точи,
В нём кроется всегда неочевидность.
И как тут хохочи-не хохочи,
Влечёт закланье мысли небрежность.
Существованье человека мы
Очертим кратко, горько и сполна:
Двуногим он слывёт, известно всем,
И перьев ему участь не дана.
Он хочет ввысь, где гордый Орион
Свой пояс туго стягивает небом,
Но тяжесть рока тянет в отчий дом,
Где пахнет былью и насущным хлебом.
Мы ищем суть в обличии чужом,
Пытаясь дух избыть каноном строгим,
Но правда в том, что истинный венец —
Не формула, а то, что ей под стать:
Двуног и гол. И всё-таки не зверь,
Раз может так отчаянно страдать.
Так под оливой в золотой закат
Растаяла тщета определенья.
Остался лишь курёнок — мал и гол —
Как памятник напрасного старанья.
Афины спали. Звёзды, что глаза,
Смотрели вниз на дрёмные триремы,
И где-то в вышине плыла слеза
Над вечной нерешимостью дилеммы.