В два перста
Рассохлась рама. В горле у зимы
Застрял комок колючей серой ваты.
Мы выходили в сумерки из тьмы
В свои дворы, бетонные квадраты.
Там Лермонтов в заношенном пальто
Месил сугроб у низкой голубятни,
И всё казалось — вечно. И понятно,
Что не догонит в будущем никто!
Желтел фонарь, как выжатый лимон,
Над ледяным распятием качелей,
Где мы в тулупах, в коконах шинелей,
Вдыхали горький, угольный озон.
Скрипел подъезд. Махоркою несло,
И пахло сладким хлебом из авоськи,
А на стене — чернильные наброски:
Чужое имя, дата и число.
В пролётах лестниц, в кашле мёрзлых труб
Дрожала жажда южного причала.
Мать согревала лоб мой и молчала,
Ладонью гладя спящее лицо.
Сквозь муть стекла, где иней в два перста
Сплетал узор из папоротной пряжи,
Вставали стены, словно стражи сажи,
И мир сужался до черты холста.
Мы славно жили! Жадно и тепло,
В плену кассет и выцветших обоев.
И в телевизоре картонные герои
Ломали саблей тонкое стекло.
Здесь между строк, за слоем кумача,
Таился дух промозглого асфальта,
И скрипка за стеною пела альтом,
Чуть слышно и невольно трепеща.
Теперь там стройка, краны и гранит,
Но в час, когда туман ползёт по коже,
Мне чудится: сосед, на Марса схожий,
О чём-то в медный ковшик говорит.
И тени в кепках, в длинных сюртуках
Проходят мимо «Волги» обветшалой,
И счастье — то, чего всегда нам мало —
Всё спит на индевевших кулаках.
Там в каждом вдохе — Родина и дым,
И привкус ржавый студяной ограды.
Нам не нужны посмертные награды,
Нам лишь бы сон остался молодым.
Пускай рассохлась рама до конца,
Но сквозь панелей хитрые наречья
Я слышу вновь простое, человечье.
И близкий шаг ушедшего отца...